Можно было уезжать, но Анне Матвеевне хотелось увидеть ту, чьи разговоры с собакой так часто трогали и забавляли ее. И потом, кто знает, когда примчится "скорая".

Парень вскоре вернулся.

– А вы кто? Как узнали, что бабке плохо?
– он закурил и подозрительно осмотрел ее.
– Видно, не зря говорят - ведьма она, эта Феодосия. И сама не раз повторяла, будто в наших краях знает ее каждый человек, каждая птица.

– Так ее зовут Феодосия?

Анна Матвеевна вспомнила далекий, как во сне, день, в котором Аннушка Зорина, цепко ухватив за руку мать, со страхом и восторгом рассматривала высокую горбоносую старуху, такую приметную среди рыночных баб. Густая тяжелая копна седых волос, казалось, оттягивала ей голову, обмотанную пестрым шарфом. Одета была старуха в темное платье с красной вышивкой по подолу и вороту. Высокая, прямая, она стояла за прилавком, благоухающим шашлыками, кубэтэ и еще какими-то вкусными яствами.

– Она знает турецкую, армянскую, караимскую, греческую и другие кухни тех, кто когда-либо жил на нашей земле, - шепнула Аннушке мать, подходя к прилавку.
– Нам пирожков, - обратилась она к старухе.

– Караимских?
– старуха с готовностью полезла в корзинку.
– Съешь мой пирожок, - сказала она Аннушке, - и ночью тебе приснится кареглазый юноша. Он поцелует тебя, посадит на коня и увезет в свое царство из камней-самоцветов.

– Правда?
– простодушно спросила Аннушка. Мать улыбнулась, отвела девочку от прилавка и сказала: - Запомни эту старуху.
– И Аннушка услышала жуткую и чудесную историю о том, как по ночам Феодосия набрасывает на плечи черный плащ с алыми маками, выходит на крыльцо, свистит три раза, и ее хромой пес превращается в дивного златогривого скакуна. Старуха садится на коня и несется по улицам спящего города. Конь мчит ее в горы, к морю и за ночь успевает обскакать весь полуостров. Там же, где останавливается на минутный отдых, утром люди вспоминают забытые легенды о своем крае.

– Да-да, та самая Феодосия, - кивнул парень, увидев в глазах Табачковой вопрос.
– Странная она, наша бабка. Если спрашивают, сколько ей лет, называет четырехзначную цифру. А ее и впрямь никто не знает молодой, даже самые древние старухи. Когда в хорошем настроении, собирает к себе весь дом и такие небылицы рассказывает, что все потом ржут целую неделю. Уверяет, будто была свидетелем, как Митридат закололся, и что город Феодосия назван в честь ее имени. Подробно описывает внешность скифского царя Скилура и плетет, будто в русско-турецкой войне рядом с Дашей Севастопольской солдат из огня выносила, а в минувшую Отечественную на горных тропах тайные знаки оставляла, чтобы партизаны немцев за нос водили. Ясное дело, чокнутая. Кто у нее только не бывал на старой квартире. Клянется, что сам Горький когда-то заглядывал - уж очень много легенд она знает. Да таких, что ни в одной книжке не записаны. Говорит, они в крымском воздухе летают, а как пройдет дождик, опускаются на травы и цветы, ну, а она ходит и собирает. И при этих словах лезет на чердак, показывает гостям собранные травы.

– Старость, мой мальчик, как болезнь, - неуверенно сказала Табачкова. Рассказ парня привел ее в замешательство. Неужели та самая Феодосия?.. И спохватилась; - Ей плохо, она не встает. Надо бы выломать дверь.

Парень еще раз пристально взглянул на нее, швырнул окурок через перила, вынес из дому кухонный топорик-секач и подладил его под дверь. Та без труда поддалась. Навстречу, прихрамывая, выбежала дворняжка без задней лапы и незло облаяла их. Парень цыкнул на нее.

Они вошли в узкую прихожую. Анна Матвеевна ожидала, что в нос ударит запахом затхлого старческого жилья, но ее обдало духом мяты и полыни. Будто не в дом распахнулась дверь, а в полевой простор.

– Баба Феодосия, - позвал парень.

– Кто там?
– гулко, как в скалах, отозвался голос.

– Я, Виктор, - парень нашарил на стене выключатель и зажег свет.

Чистая комнатушка с выскобленными некрашеными полами здесь, на пятом этаже, в большом городском доме, выглядела странно. Однако ничем не напоминала жилье ворожеи. Аккуратно застеленная белоснежным покрывалом кровать с горой подушек, стол, покрытый свежей скатертью, старенький буфет. И неясно, откуда этот травяной запах, как после дождя в поле. В старом кресле у окна сидела Феодосия. Анна Матвеевна сразу узнала ее. Старуха почти не изменилась и, казалось, пришла сюда прямо из того дня, в котором протянула пирожок Аннушке Зориной. На ней было все то же темное платье с красной вышивкой по подолу и вороту, а копну волос обматывал пестрый шарф. Тело старухи не высохло, было таким же могучим, крепким, и только взбухшие вены на ногах проглядывали сквозь чулки, намекая на то, что время разрушает и ее.

– Худо, - выдохнула Феодосия, прикладывая к груди ладонь.

– Сердечное есть?
– Табачкова не без боязни подошла к старухе, нащупала пульс на запястье.

Парень выбежал за валерьянкой.

Коричневые, в провалах морщин щеки Феодосии неожиданно дрогнули улыбкой. Не по-стариковски яркие глаза смотрели на Анну Матвеевну с нежным узнаванием.

– Ну вот и пришла, - вздохнула она.
– Я знала, что ты придешь. Теперь не нужно никакого лекарства.
– Старуха схватила Анну Матвеевну за рукав и притянула к себе. Табачкова испуганно отпрянула. Но Феодосия крепко держала ее.
– Посмотри на меня, и все поймешь.

И точно гипнозом приковала к себе взгляд Анны Матвеевны, Она смотрела в старухино лицо, как в волшебное зеркало или телеэкран, и чем глубже погружалась в него, тем с большей отчетливостью видела не изрытые морщинами щеки, не горбатый нос и сухие губы, а горные массивы, курганную степь, морскую гладь и пучину. Как перед археологом, перед ней открывались временные наслоения, и вот уже неслись конные лучники, плыли легкие ладьи под парусами, горели костры в ночах, летели пушечные ядра и трассирующие пули. Памятью древней земли светились глаза Феодосии, и трудно было оторваться от них.

– Можешь теперь представить, каково было мне под стрелами и пулями вырастить в горах эдельвейсы, - услышала Табачкова горячечный бред.
– А они с рюкзаками, идут и с корнями вырывают эдельвейсы. Они льют в море помои, поджигают лес и перекрашивают скалы. Думаешь, отчего мне нынче так худо? Да оттого, что сегодня днем в двенадцать часов в Большом каньоне кто-то ударил ножом в сердце старого дуба. Я посадила его там пятьсот лет назад, и пятьсот лет его никто не трогал. А сегодня у кого-то зачесались руки.