— Асия, Европа… Какая бессмыслица! Это всего лишь слова. Разве можно воевать из-за слов?

— Слова, говоришь ты? Но слова — очень дорогая вещь. Это страшная сила и очень дорогая вещь. Дороже человеческой крови. Дороже золота даже. Воевать из-за слов, говоришь ты? Но, в сущности, все войны начинались из-за слов. В одном слове заключается чудовищная сила, может быть — даже сила исполинской земли. Вслушайся в это слово: Асия…

И тяжёлым ладаном повеяло: египетские колонны, ассирийские рельефы, Вавилон и Персеполь, и Финикия, и громадный Храм Иерусалимский, — прошлое и будущее — предстали в благоуханном дыму.

И чернело вино, как жертвенная кровь, и клубился дым у потолка, и горел огонь, отражаясь в стекле, деревянных стенах, заставляя гореть пурпуром старый ковровый ворс, а бронзу — сверкать золотыми бликами.

А башни Кремля стояли за окнами, словно кубки с тёмным вином. И Марк поднялся и глядел в окно, а Бэзил сидел в кресле, вслушиваясь в отзвучавшие слова.

Ночь.

Время.

Звёздный ковёр.

Было тепло, воздух окутывал, словно покрывало. Но не спалось Приаму. Их положили на пороге Ахиллова шатра, постлали мягкие ложа, укрыли тёплыми шерстяными покровами, но ни царь, ни Идей не спали. Хотя Приам был утомлён грустной беседой и вином — сон не шёл к очам.

Что-то должно было произойти, и Приам ждал. Грезил и ждал. Так они лежали, не в силах заснуть, пока таинственный голос не сказал из Мрака:

— Чего ты ждёшь?

Надо было уходить. Оставаться во вражеском лагере до утра опасно. Приам встал, и одновременно, ничего не спрашивая, поднялся Идей.

— Давай собираться. А то мы загостились.

В безмолвии они быстро впрягли коней и мулов.

В безмолвии пошли к выходу.

У ворот их остановил голос стражника, но Приам сказал ключевое слово — Афина — и затем добавил: — Открывай. Мы торопимся.

Ворота с трудом растворились, Приам встал в колесницу и поехал первым; вслед за ним шла повозка Идея.

Ровная долина отсвечивала серебром, и по ней прямым путём двигались две большие крылатые тени: впереди упряжка Приама, а сзади — повозка с мёртвым Гектором.

Тело лежало, укутанное, и лишь открытый лик светился в сиянии Луны, голова чуть покачивалась, и еле заметно шевелились кудри.

И следом за колесницей и повозкой двигался неясный гул: будто шум ветра, будто голос моря. Или это гудело рассекаемое время?

Глухо стучали копыта, и медленно вырастала на горизонте огромная тень — Троя.

Город мёртв.

Городу тысяча лет.

И мёртвого воина везли в мёртвый Город.

И удивительная, торжественная тишина стояла кругом: как во время священнодействия.

Поле напряглось и вдруг наполнилось толпами, словно огромная долина Иосафата. Всё было совершенно пусто, безмолвно, — и одновременно ощущалось присутствие двух неисчислимых толп. В молчании стояли они и провожали движение Приама и повозки с убитым воином. Смотрел таинственный монах и молодой священник, и приказчик в польском кафтане. Смотрели купцы и архитекторы, историки и художники — дружина Хранителей, и живых, и мёртвых. И сотни, тысячи людей сошлись и безмолвно приветствовали и благословляли погребальный бег.

Это был триумф.

Это было невероятное торжество, грозная и страшная победа — без рукоплесканий и криков, но, тем не менее — ощутимая и реальная. Победа — кого? Над кем? Непонятно, и потому — страшно.

И четыре тысячелетия собрались, чтобы встретить мёртвого Гектора.

Вывихнутое пространство становилось на своё место. Круг размыкался.

Скрипели кованые ворота Коломны. Илион готовился принять своего царя: сверкнул факел на Скейской Башне, потом другой, третий, и ожил во мраке высокий каменный улей — Священная Троя, и гулко зазвучала круглая броня её стен.

Книга двадцать первая. ПОГОНЯ. СОКРОВИЩЕ

— Как они нас засекли?! — орала Виола. — Уму непостижимо!

— Я говорила: нельзя было ехать на своей машине, — мрачно заметила Ирэн, и голос её не сулил ничего хорошего.

Драндулет Бэзила нёсся из последних сил, а сзади шёл милицейский «жигуль». Когда менты поняли, что мы заметили их и пытаемся оторваться, «жигуль» набрал скорость, собираясь идти на обгон.

Свою цель мы уже проехали, впереди был щуровский мост.

— Разворачивайся, и иди на таран! — приказала Ирэна.

— Ну, сейчас! — прошипел Фома сквозь стиснутые зубы. Машину занесло и развернуло.

— Не посмеют, сволочи, отвернут, — сказала Виола.

— Жми! — крикнула Ирэн.

Девчонки сидели позади нас.

— Август, пригнись!

Я сполз и вжался в сиденье. «Москвич» нёсся вперёд, а перед ним летела невидимая стена ненависти, исходящая от наших ведьм. Всё это произошло в одну секунду. То ли менты сдрейфили от вида несущейся на них безумной машины, то ли почувствовали эту страшную прозрачную стену, но «жигуль» отвернул (мы едва не царапнулись о него), выехал на обочину, врезался в фонарный столб и полетел, переворачиваясь под откос.