— Нужно было забрать вещи, — сухо ответил Эрик.

— Вещи… — понимающе покивал шеф. — Пойдем со мной, парень.

— Не пойду, — тут же ответил Эрик.

— Подумай-ка еще раз.

— С чего бы мне идти с тобой?

— Потому что у меня есть пистолет, — шеф положил полные пальцы на кобуру. — Хочешь, чтобы я направил его на тебя, и приказал?

— А что это, по-твоему, сейчас? Не приказ?

— Пока еще нет. Пока еще это вежливая просьба, — спокойно ответил шеф. — Я поговорить с тобой хотел, Эрик — и только. Никаких трюков и уловок на этот раз. Честное слово.

— Честное слово, — усмехнулся молодой полицейский. — И ты говоришь это после того, как вы схватили меня и насильно удерживали в старом бункере.

— Я знаю, как это звучит, — серьезно сказал шеф. — Так ты идешь или мне попросить тебя еще раз?

— Говори здесь.

— Нет. Я хочу, чтобы мы поговорили в моем кабинете.

Эрик смерил его взглядом, а затем плюнул и поднялся на второй этаж вместе с шефом.

— Лестницы — это настоящее наказание, — тяжело проговорил шеф, преодолев последнюю ступеньку. Дышал он со свистом. — Ненавижу лестницы. Вот в городе побольше везде есть эскалаторы или лифты, а у нас нигде ничего подобного нет.

Они зашли в кабинет. Окно было разбито, на полу валялись осколки стекла, однако шеф не обращал на это внимания, спокойно ступая по ним. Он уселся в кресло и предложил молодому полицейскому сесть на стул рядом со столом. Догадываясь, что шеф вновь пригрозит пистолетом, если отказаться, Эрик сел.

— Что у тебя на уме? — спросил он настороженно.

— Я не то чтобы хочу оправдаться… — говорил шеф, выдержав небольшую паузу, — я хочу выговориться. Я мерзавец, это факт. Я мерзавец и не достоин называть себя полицейским. Я не горжусь тем, что сделал с тобой, что сделал с другими людьми. Что отдал приказ застрелить бедного Ланго, чтобы сделать его козлом отпущения и скрыть правду. Много зла я сделал, — угрюмо проговорил он. В кабинете дул ветер, отчего создавалось ощущение, будто они сидят на развалинах. В каком-то смысле так оно и было.

— Раскаяться решил? — безразлично сказал Эрик. — Приперло, и сразу запел по-другому. А до этого сколько было слов… Как ты это только ни оправдывал. Поздновато ты. Погубленным людям твое раскаяние ни к чему. Да и мне тоже плевать.

— Не думаю, что «раскаяться» — это подходящее слово, — ответил шеф. — Я… всегда раскаивался. Каждую минуту, которую был вампиром. Думаешь, я не понимал, что делаю? Понимал я. Но ничего поделать не мог. Я изменился. Поступить по-другому я уже не мог, моя прошлая жизнь закончилась. И началась новая. Было бы неправильно выдавать себя за жертву, но… я стал заложником. Легко судить, когда ты человек. А вот побыл ты вампиром, может, и понял бы меня.

— Как скажешь, — равнодушно сказал Эрик.

— Как оставаться человеком… если по-другому ты просто не можешь поступать? Если нет правильного пути, только неправильный, который вынуждает тебя делать плохие вещи, чтобы просто жить дальше? Тут уже не до морали…

— Тогда лучше уж умереть.

— Умереть — это слишком простой ответ. Простой и поверхностный. И дело тут даже не в трусости. Эрик, у меня есть семья. Для меня семья — это не пустой звук. Может, тебе, человеку без семьи, одиночке, было бы проще умереть, чем идти наперекор совести, но я так не могу. Моей дочери нужен отец. Моей жене нужен муж. Я не могу просто взять и исчезнуть из их жизней. Нет тут никакого высшего блага — только привязанность. Я могу считать свою жизнь ничтожной, но другим людям я все равно нужен. Для них моя жизнь не ничтожна.

Эрик внимательно посмотрел на шефа. Шефу не было смысла выдумывать и лгать, он действительно говорил искренне. Он просто хотел обнажить кому-нибудь душу. Похоже, родным он ничего не говорил.

— Так ты был серьезен, когда говорил, что у вас вампирская семья?

Шеф медленно кивнул.

— То, как мы заботились друг о друге поначалу маленькой общиной, действительно напоминало мне семью, пусть и не связанную кровным родством. Но чем больше нас становилось, тем тоньше и прозрачнее становилась эта связь. И то же самое было с нашими пленниками; с первых из них мы пылинки сдували. Нам не удалось добиться от них добровольного пожертвования — да и вряд ли это было возможно в принципе, — но все равно мы с ними были очень вежливы и осторожны. Настолько, насколько это было возможно…

Эрик промолчал.

— Мы быстро потеряли человеческое лицо, — заключил шеф. Он развернулся на стуле, посмотрел в разбитое окно, затем снова повернулся к Эрику. — Скажи мне: кто ты все-таки такой? — Он сощурил взгляд. — Ты ведь не рекимиец, это за километр видно. Зачем ты здесь?

Молодой полицейский подумал, а затем говорил:

— Мой соотечественник, который приглядывал за мной, очень интересовался Бланвертом.

— Я помню, ты это упоминал.

— И я тоже заинтересовался этим городом.

— Какой… своеобразный интерес для иностранцев.

— Я не иностранец. Корни у меня иностранные, но по паспорту я такой же рекимиец, как и вы.

— Оставим этот разговор для поборников национальной чистоты, — лениво отмахнулся шеф.

— Другое дело, что я всю жизнь чувствовал себя чужим. Я пытался влиться, но Рекимия меня принимать не хотела. Мои зеленые глаза было видно за километр, это всегда выделяло меня.

— Как же ты оказался в Рекимии?

— Родители никогда мне не рассказывали… да и помню я их плохо, но я помню, что мы как будто от чего-то постоянно скрывались. Может, мои родители были какими-то преступниками, я не знаю… В конце концов, они оставили меня здесь, а сами куда-то навсегда исчезли. Я даже не знаю, живы ли они еще.