Натан считал себя плохим отцом. Не раз и не два он раздумывал о том, почему оборотень не выбрал Эвелин вместо Летиции. Старшая дочь была скромницей и молчуньей: передвигалась по дому тихо, как мышка, и никогда не отвлекала отца от его дел. Если бы Эвелин вздумалось уйти куда — то ранним утром, ее исчезновение заметили бы только после наступления сумерек.

Ди Рейз, снедаемый чувством вины, убрал письмо в конверт и сунул в ящик. Все бросили его — старшая дочь и жена. Осталась лишь Тиша. Обогнув стол, Натан присел на корточки рядом с книжной полкой, пошарил рукой в пыли позади стеллажа. Пальцы наткнулись на металл; клинок показался ему холоднее льда. Натан вытащил меч, поднял его высоко над головой: свет отразился от гладкого лезвия, отбросив на лицо мужчины яркий солнечный блик. Он не пользовался им ни разу, берег специально для этого случая; мечтал о моменте, когда клинок вонзится в раскрытую пасть оборотня, высекая искры от соприкосновения с клыками зверя.

Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, сказал он ульцескору. Тот улыбнулся. Натан слишком много позволял этому человеку, пришедшему из дальних земель; одну ночь Ланн провел в комнате его дочери, остальные дежурил у дверей ее спальни. Ди Рейз полагался на честь наемника и на устав Гильдии, к которой Ланн якобы принадлежал, но временами тревога отца обострялась настолько, что в его мозгу возникали идеи, в нормальном состоянии кажущиеся нелепыми: пришелец мог всего лишь притворяться ловцом, чтобы подобраться к Летиции и самому Натану. Мало ли какие цели мог преследовать Ланн.

Натан сделал несколько глубоких вздохов, приводя в порядок мысли; потом отошел на середину кабинета и резко взмахнул клинком. Рубящий косой удар прорезал воздух, и пронзительный, свистящий голос меча пришелся ди Рейзу по душе. Узкий и легкий клинок показался невероятно удобным даже ему, привыкшему к коротким ножам. У этого меча не было имени и ножен, только скромная кожаная перевязь; Натан приобрел его десять лет назад, спустя месяц после встречи с Археном и той памятной охоты, на которой погибли его друзья. В оружейной лавке было так темно, что Натан поначалу даже не понял, что всучил ему торговец, а разглядев покупку при свете, спрятал ее в щель между стенкой и книжным стеллажом, где клинок и пролежал до сего дня.

Ди Рейз и не заметил, как увлекся. Подбросив в воздух одну из деловых бумаг, он рассек ее на четыре части прежде, чем она успела опуститься на пол. На очередном взмахе трость скользнула по паркету, и Натан потерял равновесие — ему пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть. На изрезанном морщинами лбу выступил пот. Упражняясь с мечом, ди Рейз позабыл, что уже не молод, что он калека и старик. Не надо быть таким самонадеянным, это может стоить ему жизни.

Утренняя суматоха понемногу рассеивалась, слуги разъезжались кто куда; в поместье скоро станет тихо и пустынно, как на кладбище. Натан вернул клинок на место. Он излишне стар для ребяческих игр с оружием, да и незачем заранее пугать Летицию мечом на бедре отца. Возможно, ульцескору не понадобится помощь Натана, и клинок останется лежать за стеллажом на веки вечные, невостребованный и забытый. В глубине души хозяин дома всерьез на это рассчитывал.

— Не понимаю, почему я должна ехать к тетушке, — ворчала Вилл, держа на руках Локса. Летиция разрешила ей взять собачку с собой, и камеристка, как могло показаться стороннему наблюдателю, собиралась упаковать песика в чемодан. — Мы с ней не виделись уже несколько лет.

— Это всего на два дня, — пожала плечами Летиция. — Потерпишь.

Вилл поджала губы и, вероятно, слишком сильно сжала Локса в объятьях, потому что он обиженно тявкнул и принялся вырываться. Камеристка опустила собаку на землю.

— Что происходит? — насупившись, спросила Вилл.

— Ничего особенного.

— Лгунья.

Солнце стояло в зените, но госпожа ди Рейз еще не соизволила выбраться из постели и лежала в подушках в изголовье кровати, без интереса наблюдая за нехитрыми приготовлениями к отъезду. В последнее время Вилл почти поселилась в комнате Летиции, ее платья висели в шкафу рядом с нарядами подруги, да и немногочисленным украшениям, которые госпожа надевала исключительно по просьбе отца, Вилл тоже нашла применение: теперь они ежедневно красовались на запястьях и шее камеристки.

Летиция широко зевнула.

— Не думаю, что правда придется тебе по вкусу. Не думаю, что ты мне поверишь. — Она хорошо помнила, какой шок вызвало у Вилл происшествие в лесу. — Ты вернешься через два дня, и все будет как прежде.

— Ланн уедет, — сказала камеристка после паузы.

— Ах, да. В конечном итоге все сводится к нему. — Госпожа ди Рейз спустила ноги на пол и приблизилась к окну. — Иди и поведай ему о своей любви. Может, он дождется твоего возвращения. — Глаза Летиции расширились от возмущения, рот приоткрылся. — Знаешь, что делает твой любимый осел? Роет яму на поле для крокета!

Она хотела тут же выбежать из комнаты в благородном порыве спасти поле, но Вилл схватила ее за руку. Взглядом указала на ночную рубашку госпожи. На лице камеристки застыла болезненная гримаса. Летиция, сообразив, что наговорила подруге лишнего, осторожно высвободилась и нырнула в шкаф за платьем.

— Я не смеялась над тобой, — сказала госпожа ди Рейз, когда Вилл угрюмо затягивала шнуровку у нее на спине.

— Я знаю, — раздалось в ответ. Голос у подруги был обреченный. — Если подумать, отъезд пойдет мне на пользу. — Вилл легонько толкнула Летицию в спину. — Все. Иди.