Об этом Тисонга никогда не задумывался.

Единственное, что было по-настоящему противоестественным, это то, что он по-прежнему находился здесь, в окружении бескрылых, и кажется, вот-вот готов был стать свидетелем нового откровения. Что на этот раз? Рассказ о том, что жизнь существует не только внизу, но и наверху, среди звёзд и холодной пустоши?

Впрочем, в последнее Тисонга поверил бы с большей вероятностью, чем… во всё только что услышанное. Он продолжал смотреть на гобелен, где две земли — верхняя и нижняя, выглядели так, словно были противопоставлены друг другу.

«А порой, говорит Бригадир, мы сами идём на корм ламиям».

И перехватив удивлённый взгляд Тисонги, кивает.

«Круговорот», говорит он.

«Круговорот дерьма в природе».

Однажды Рашка поймал паука, посадил его в банку и принялся наблюдать. Некоторое время паук притворялся спящим, и это было даже интересно, поскольку Рашка решил посмотреть, сколько времени насекомое может сохранять абсолютную неподвижность. Затем паук сдался. Он принялся понемногу шевелиться, делая робкие попытки двигаться по дну банки. Все это время из-за стекла за ним наблюдали странные глаза Рашки. На первый взгляд это были совершенно обычные глаза — по крайней мере в этом, что касалось глазниц. Но так казалось только на первый взгляд. Если присмотреться, становилось видно, что в глазных впадинах помещалось восемь небольших глаз, по четыре в каждой. Они росли друг на друге, напоминая ягоды малины с их ячеистой формой. Каждый из восьми глаз двигался независимо от других, а вот век было всего два, и стоило закрыть их, лицо Рашки не казалось таким ужасным.

Время от времени Рашка тряс банку, и паук начинал бегать.

Не тревожься, говорил модификант.

Разглядывая пленника, он пытался уловить сходство между собой и этим насекомым, но единственное, что бросалось в глаза — это суетливость паука. В конце концов Рашка раздавил надоедливое насекомое. Тварь наскучила ему своей беготнёй, попытками притвориться мёртвой, нежеланием карабкаться по стенке банки… Всё это напоминало его самого.

Рано или поздно, рассуждал Рашка, большинство из нас оказываются в ловушке. Именно тогда он понял, что всю свою жизнь бежал. Даже когда лежал на том поле, наполовину погруженный в раскисшую вонючую жижу, лишённый ног, умирающий — он пытался сбежать. От себя самого, от того, кем был. Уже позже, находясь в лазарете, он точно так же пытался сбежать. Но на этот раз от того, кем стал. Затем последовало долгое бегство в образе галантерейщика, временная остановка в той лавке… И вот теперь он снова бежит.

Случай с пауком был достоин забвения, если бы не параллели с его нынешним положением. Сейчас Рашка напоминал того паука: раздавленного одним нажатием пальца кого-то более сильного.

Кого-то, кто был не тем, кем представлялся.

Иначе как объяснить то, что он с лёгкостью разделался с парой слуг, а затем и с самим модификантом?

По правде сказать, память Рашки не сохранила практически ничего. Почему-то запомнилась лишь улыбка проходимца, а затем — лёгкий толчок жилистой руки в грудь. И вот Рашка распростёрт на земле, шляпа откатилась в сторону, а паучьи ноги торчат из-под халата. Хороша маскировка! Счастье, хоть очки остались на носу.

А ещё эта улыбка! Мерзкая улыбка на сморщенном лице. Если бы Рашка мог, он бы сорвал её вместе с кожей… Но вместо этого он провалился в забытьё.

Когда он открыл глаза, странного дервиша рядом не оказалось. Двое его рабов лежали в пыли. Оба были мертвы. Это становилось понятным с первого взгляда на тела: серая кожа, широко распахнутые глаза. Казалось, они и поныне сохраняли выражение ужаса. Что такое им пришлось увидеть перед смертью? И оказалось ли это страшнее того, что проделал с несчастными невольниками Рашка?

Оглядевшись, он понял, что остался совершенно один.

Дорога была пустой. Солнце находилось у горизонта, и судя по всему, скоро должна была наступить ночь. При нём осталась лишь повозка, но без тех, кто готов был тянуть её, она была совершенно бесполезной. Самым удивительными являлось то, что вещи, которые в спешке взял с собой Рашка, также становились бесполезными, ведь ему пришлось бы нести их на себе. Ведь в итоге ему придётся двигаться в темноте, либо использовать повозку как укрытие на ночь. Последнее означало провести ночь внутри. За это время стражники легко могли настигнуть его.

Или же он мог попробовать скрыться. Бежать, оставив повозку со всеми вещами. Без провизии, по незнакомым дорогам. В точности так же, как это случилось множество лет назад. Похоже, он пришёл к тому, с чего начинал. Может, вновь обратиться к тележке? Однако Рашка отверг эту идею. Любой груз будет только задерживать его. Ночёвка в повозке также казалась не лучшим вариантом. Гораздо безопаснее выдвинуться прямо сейчас и идти настолько быстро, насколько это возможно.

Странное дело, но за столько лет он ни разу не вспоминал о своей жизни до того, как ему пришлось открыть глаза и осознать, что собственное тело ему больше не принадлежит. Будто и не было никакой жизни, как и самого Рашки.

В каком-то смысле это было недалеко от правды. Никакого Рашки не существовало. Никогда. Как его звали в прошлой жизни, паук не помнил. Он мог отчётливо вспомнить запах сырой земли, жжённого мяса и перегретого металла, вид бесконечных шеренг марширующих машин, текстуру оружия, цвет горизонта впереди и неба над головой… И ничего больше. Будто он родился на том поле, в грязи и крови. А сборщики — эти сгорбленные каракатицы, перемещающиеся от одного искалеченного тела к другому — стали ему роднёй. Рашка до сих пор помнил их фонарики, раскачивающиеся на гибких мачтах, торчащих высоко в небо. Свет этих фонариков был похож… на что же он был похож?