— Панацеи, — тихо сказала Деми.

Ариадна улыбнулась.

— Что до Искр Акесо… Они поддерживают в больном жизнь, но не доводят его до полного исцеления — за это отвечают другие асклепиады. Однако они помогают едва ли не каждому из больных, ведь выздоровления без лечения не существует… Так что не спеши причислять Искр Акесо к самым слабым асклепиадам.

— Не буду, — с предельно серьезным видом заверила ее Деми.

— Лекция на сегодня закончена? — осведомился поравнявшийся с ними Никиас.

Каким-то образом Деми успела заметить, что у него широкий, стремительный шаг, однако сейчас раненный эллин сильно его задерживал. Девушки шли прогулочной походкой (будто бы душа Деми не рвалась домой, а она сама никуда не спешила), и все равно смогли нагнать их обоих.

— Не закончена. — Смутить Ариадну при всей ее кажущейся мягкости оказалось не так-то просто. — Пандора… Прости, Деми, в незнакомом для нее мире…

— Надолго она здесь все равно не задержится, — обрубил ее Никиас. Эллин, прикрыв глаза, почти повис на его плече, но шага он не сбавил. — Как только отыщет пифос, пусть отправляется на все четыре стороны. В Алой Элладе ей не будут рады.

— Не говори за всех.

— И не говори так, словно меня рядом нет, — сухо добавила Деми.

Сколь неподъемный груз вины ни отягощал ее душу, молча выслушивать унижения от Никиаса она не собиралась.

— О, с тобой, Пандора, я буду говорить так, как пожелаю, — вкрадчиво произнес Никиас, обращенный к ней своей стальной, жуткой половиной.

И сделал шаг в сторону, чтобы оказаться подальше от них и повести эллина к Асклепиону другой дорогой. Деми не имела ничего против.

Ариадна вернулась к прерванному разговору, но энтузиазм ее заметно поугас.

— Искры Гигиеи, старшей дочери Асклепия, лучше всего умеют предупреждать болезнь. Они помогают людям сохранить здоровье и дарят им долголетие. Именно им лучше всего удается излечивать раны, нанесенные Носоями.

Вспомнилось вдруг, что даже в клятве Гиппократа[1] упоминается не только Аполлон, бог-врачеватель, но и Асклепий с двумя своими дочерьми — Гигиеей и Панакеей.

— И все же Искры Асклепия — самые сильные целителей во всей Алой Элладе. Все потому, что сам Асклепий способен вылечить любую напасть, даже если болезнь зовется смертельной. — Лицо Ариадны тронула печаль. — Жаль только, он не может просто взять и одним движением исцелить наш израненный мир. Даже сила богов имеет свои границы.

— Я заметила, — пробормотала Деми, бросив мимолетный взгляд на багровые небеса.

Асклепион (нечто среднее между храмом, посвященным богу-врачевателю и больницей), находился на южных склонах Афинского Акрополя. По обеим сторонам от входной двери в камне были выгравированы два символа медицины, которые Деми узнала без подсказки: посох с обвивающей его змеей, знаменитый символ бога-врачевателя и змея, обвивающая чашу — символ его дочери Гигиеи.

Асклепиады, облаченные в белые хитоны с зелеными поясами, что напоминали прирученных их покровителем змей, на вошедших не обратили никакого внимания. Из большого зала Деми и Ариадна попали в чуть менее просторную, заставленную койками палату. На краю одной из них, сложив руки на коленях, сидела женщина с копной темных волос и печалью в таких же темных глазах. Перед ней стояла другая, с некрасивым лицом и белесыми волосами и ресницами.

— Я устала, — прошептала темноволосая асклепиада. Плечи ее сгорбились, словно под тяжестью невидимого бремени. — Устала платить своей жизнью за исцеление других.

Глаза Деми округлились.

— Жизнь — не природная сила вроде огня, света или эфира, — шепнула Деми Ариадна. — Ее источник — сам человек, вот почему столь велика цена их дара.

Деми только головой покачала. А ей казалось, что нести в себе божественную искру — это привилегия и благо. Истинный дар. Подоспевший Никиас, не обращая внимания на разговор двух жриц, помогал зараженному опуститься на койку.

— Я так уродлива, так стара, а мне всего пятнадцать, — всхлипнула асклепиада.

В уголках ее глаз прочно обосновались морщины, овал лица потерял девичью четкость линий.

— Ты отчего-то стареешь быстрее меня, — неодобрительно сказала другая. — Не оттого ли, что разозлила Афродиту своей гордыней, своим навязчивым стремлением сохранить красоту, будто ничего важнее ее на свете быть не может?

— Уж не тебе страдать о потерянной красоте, — зло фыркнула та, что секунду назад смахивала с глаз слезы.

Белесая, неприметная жрица лишь усмехнулась.

— Слышала бы тебя Гигиея, поняла бы, что за душу наградила.

— Пусть забирает свое благословение! — в сердцах воскликнула асклепиада. — Я буду только рада от него освободиться!

Никиас глухо, словно его рот полностью был закрыт непроницаемой маской, произнес:

— Я не Гигиея, но могу это устроить.

Деми бросила на Ариадну вопросительный взгляд, который плетельщица предпочла не заметить. И, как следствие, ничего ей не объяснить.