— Арес тоже ищет пифос?

— Да. Чтобы уничтожить его. Чтобы не дать Элпис появиться на свет.

Горло разом иссохло, желудок словно стянули в узел. Бог войны искал ее. Не ее, Деметрию Ламбракис, но ее, Пандору.

Однако и кое-что еще, сказанное пророчицей, вызывало не меньшую тревогу. Она не помнила, каково это — быть Пандорой и, конечно, ничего не знала о пифосе и о той, прошлой жизни. Хуже того — она и нынешнюю забывала каждый рассвет.

— Вы все это время искали меня… Значит, умирая и возрождаясь, вы знали, кто вы, и помнили, какова ваша цель?

— Вспоминала, — уточнила Кассандра. — С течением времени воспоминания о прежних инкарнациях приходили сами собой.

— Но… как? Как это возможно?

— В Элладе существует обряд, что ставит печать на наши смертные души. Она позволяет нам не забывать, кем мы были в прошлой жизни, кем остается наша душа, изменившая телесную оболочку. Взрослея, мы вспоминаем все, перенимая опыт наших прошлых жизней. Случается так, что душа преодолевает завесу между нашими мирами и проникает в твой. И тогда на Земле рождается тот, о ком прежде слагали легенды — Тесей и Гиацинт, Персей и Ахилл, Геракл и Одиссей. С печатью на душе инкарнаты рано или поздно вспоминают, кем были когда-то. Взывают к своим богам и те распахивают для них завесу, или же Харон, откликнувшись на зов, переносит их домой. В Элладу. Те же, кто не проходили обряд, остаются на Земле.

— Хотите сказать, в моем мире проживают свои новые жизни те, кто когда-то был частью древнегреческих мифов? — ахнула Деми.

— Те, кто вписал свое имя в анналы истории, — со сдержанной улыбкой поправила пророчица. — Да.

— Но что заставляет инкарнатов отказываться от обряда, от печати?

— Мы проносим благословения богов — их дары — сквозь года, в наши новые жизни. Быть может, некоторые из инкарнатов устали от дарованной богами силы и захотели стать обычными людьми. Быть может, они устали от войны. Отринув память об Алой Элладе, ты не вспомнишь и о том, что дало ей такое название. Не все инкарнаты — великие герои, и не все хотят ими становиться.

— Или они желали начать жизнь с чистого листа, — вполголоса сказала Ариадна. — Не все могут похвастаться счастливым прошлым. Инкарнаты могли потерять любимых, пережить предательство или всю свою жизнь преодолевать сонм ниспосланных им богами испытаний. А к чему помнить о том, что причиняет боль?

— А может, им просто было что забывать. Может, они хотят забыть свои прошлые ошибки. — Угрюмый взгляд Харона снова был прикован к лицу Деми.

Вспыхнув, она закусила губу. Обижаться на его прямоту бессмысленно. Если она и впрямь — Пандора, а все происходящее — явь, а не долгий, странный и безумный сон… Она виновата. Нет, не так — виновна, пусть ее вину еще никто не доказал…

— Может, на моей душе тоже нет печати? И я никогда за все эти жизни не взывала к богам или к Харону, потому что никогда не вспоминала об Алой Элладе?

— Или ты просто трусиха, постоянно бегущая от войны.

Деми успела забыть о присутствии Никиаса, но он не преминул напомнить. Да так, что ее внутренности словно обожгли кислотой.

— Когда ты открыла пифос, бедствия разлетелись по всему свету. Мир не был к этому готов. — Кассандра отвела взгляд. — Я пыталась предупредить их, но… меня никто не слушал.

Деми с усилием кивнула, чувствуя нарастающую дрожь. Вещая дочь троянского царя посмела отвергнуть любовь самого Аполлона, за что и поплатилась проклятием. По воле бога никто верил ее предсказаниям. Страшно подумать, какие муки испытывала Кассандра, предвидя надвигающиеся беды и не имея возможности их предотвратить.

— По миру разгулялось зло. Страшные болезни косили людей беспощадно. Происходящие с людьми несчастья, разочарование и жадность порождали ненависть — то, чего прежде они не знали. А та плодила новую ненависть. Пороки завладевали человеческими сердцами и распространялись словно пожар. И конца всему этому не было.

— А что же боги? Были заняты пиршествами на своем Олимпе?

Харон неодобрительно нахмурился. Кассандра пригвоздила Деми к полу взглядом карих глаз.

— Они пришли на помощь, как только поняли, что человечество нуждается в ней. Но было уже слишком поздно. Человеческие тела хрупки, и порой еще слабее их воля. Греция захлебнулась кровью и тьмой. Она была уничтожена. Остальной мир вскоре последовал за ней, стертый с лица земли Великим потопом.

— Моя Греция? — выдавила Деми. — Мой… мир?

— Наш мир, — охрипшим от ненависти голосом сказал Никиас. — И мы видели все это. И не смогли ничего сделать. Ничего.

Он помнил. Помнил, как на его глазах умирал целый мир.

— Хронос — единственный, кому под силу было все исправить. — Кассандра говорила негромко, и вместе с тем казалось, что ее сильный, ровный голос раздается у Деми в голове. — Он породил время, он — само время. Он же время в мире Изначальном и остановил. А затем повернул вспять, ломая им самим созданные когда-то законы, пойдя против устоев, что были укоренены, вшиты, врезаны в канву этого мира. В этой реке времени, текущей вспять, против собственного же течения, Хронос отыскал миг, ставший началом конца. То самое мгновение, когда ты, Пандора, открыла пифос.