Оглушенная, Деми потерла ладонями уши. Две реальности. Мир-война и мир, который покинули боги. Ее копия, уничтоженная Аресом. Но было и кое-что страшней.

Она, Деметра Ламбракис, однажды уничтожила целый мир.

[1] Метемпсихоз (греч. , от - - пере- и — одушевление, оживление, собственно — переодушевление) — один из терминов для обозначения переселения душ, группа религиозно-философских представлений и верований, согласно которым бессмертная сущность живого существа (в некоторых вариациях — только людей) перевоплощается снова и снова из одного тела в другое.

[2] Эллины — самоназвание греков с VII века до н. э.

[3] Бермудский треугольник — зона в Атлантическом океане между штатом Флорида, Пуэрто-Рико и Бермудскими островами, где, согласно одной из версий, происходят таинственные исчезновения морских и воздушных судов и прочие аномальные явления.

[4] Ореады — нимфы гор и древнейшие из нимф

— Мне надо… подышать.

Паника поднималась откуда-то изнутри, грозя уничтожить то немногое самообладание, что у нее еще осталось. Деми бросилась прочь. Прочь из комнаты, из владений Кассандры… и хорошо бы, если бы прочь из Эллады.

— Пандора!

— Деми!

Она не отозвалась ни на один из голосов. Зато услышала другой: «Пусть бежит, как всегда это делает. От себя не убежишь, как ни старайся».

Даже на улицах Акрополя Деми не сбавила шаг. Все бежала — ветер в волосах — вперед. Никиас прав — она пыталась убежать от мыслей, от прошлого, пусть и таящегося не в ее собственных воспоминаниях, а в чужих словах… От себя самой.

Ядовитыми каплями в сознание въедались мысли: «Так рвалась узнать, кто ты такая. Довольна теперь?»

Остановилась она, лишь оказавшись в нижнем городе — просто легкие не позволяли больше бежать. На нее, незнакомку в странной одежде, с любопытством смотрели люди. Они в свою очередь были облачены в простые хитоны, подпоясанные, с напуском и наброшенным поверх гиматием — накидкой, которые эллины использовали как плащ. Любовь к сложным конструкциям и причудливым покроям от собратьев из другой реальности они, вероятно, не переняли. Алой Элладе было не до красоты. Здесь испокон веков шла война.

Деми вглядывалась в их лица, а в голове звенело: «Я всех вас обрекла». На страдания, на бесконечное выживание, на потерю близких и родных.

Она безуспешно пыталась не думать о правде, что ей открылась. Мысль о том, какую роль она сыграла в божественном противостоянии, до сих пор заставляла легкие сжиматься, отказываясь пропускать кислород.

Пыталась не думать о том, что близился вечер. Не вспоминать, что дом где-то далеко, за границей реальности, в мире, чья история однажды была переписана… из-за нее. Ей бы кричать всем, кто смотрел и будет смотреть на нее с настороженностью, ненавистью или надеждой, что она — не та, кого они ищут. Но какое-то странное чувство внутри, чувство, которому не было названия, убеждало в обратном. Быть может, в ней говорил отголосок ее души? Той, чьим именем было имя Пандора.

А еще о том, что будет, если Элени вернется домой, и не обнаружит там Деми. Не просто родную дочь, но дочь, страдающую провалами в памяти. Ту, что не сможет вспомнить саму себя, если не проснется в комнате, обклеенной подсказками-стикерами.

О том, что попасть в родной мир… Хотя какой из миров теперь считать родным? О том, что попасть в Изначальный мир без помощи Харона Деми не сможет.

О том, что невидимые часы над ее головой отсчитывают минуты до утраты воспоминаний.

Так много вещей, о которых не стоит думать… О чем же думать тогда?

Деми не знала, сколько бродила по Афинам, прежде чем услышала крик. А следом — звук, который она не могла слышать в Греции Изначального мира, и все же каким-то образом узнала его.

Тревожно, надрывно сообщая о беде, трубил рог.

Не успев осознать, что делает, Деми бросилась на звук. Прислонившись к стене дома, сухопарый мужчина в льняном хитоне захлебывался болью и отчаянием. Лица стоящих рядом с ним эллинов исказил страх… но смотрела Деми не на них.

Прочь от людей плыли высокие вытянутые фигуры, словно слепленные из черного тумана. Ничего человеческого в них не было — в сгустке полупрозрачной темноты не угадать ни конечностей, ни лиц. Только дымный морок. Одна из фигур, в противоположность остальным, уходящим, обволакивала тело несчастного, вероятно, попавшегося ей на пути.

Казалось, эллин потерял контроль над собственной тенью, и та напала на хозяина, как зараженная бешенством собака. Она выглядела как дым, которому наспех придали форму, но дым не может убивать… А эта тень убивала.

Один из эллинов с кинжалом в руках бросился вперед, к человеку и живому, голодному мороку, что слились в противоестественных объятиях. Деми внутренне сжалась. Вряд ли обыкновенный клинок способен причинить вред ожившей колдовской тени.

Однако кинжал — или человек, что сжимал его в ладони — оказался совсем не так прост. Удар клинка, загоревшегося ослепительно-белым, и объятия разжались. Тварь отпрянула, пронзительно визжа. Еще один меткий удар в место, где у человека обнаружилось бы сердце, проделал в черном теле светящуюся дыру. Свет кислотой разъедал теневое облачение твари, до тех пор, пока от него ничего не осталось.