Одо с подозрением всматривался в лицо рассказчика. У Греты был стальной взгляд. Не в том смысле, что им можно капусту рубить. И не в том, что его много раз совали в пекло, а потом дубасили молотом. Скорее в том, что его нельзя сломать, лишь согнуть немного, но он обязательно выпрямится и стукнет по лбу.

— Вижу, что не врёшь, — фыркнул Одо. — Но темнишь.

Раздались мерные шаги: из-за поворота показался Бриан. Он не нашёл Густава.

Вот бедолага! Заблудился. Может, на обратной дороге его поискать?

Поля положили на плащ и понесли. Надо идти вперёд, письмо жгло грудь отца Антонио. Скоро рассвет. Если они выберутся засветло, то могут сразу наткнуться на татар, и тогда комтур не увидит дым с Данцигской башни.

А потом что — снова сюда лезть? Бр-р, не хотелось бы. Но как же Густав?

Густав фон Шёнборн. Блёклая спутанная борода, отросшая намного длиннее, чем разрешено по Уставу, лиловые жгуты под глазами. В Орден старый вояка вступил после тридцати шести, когда жена с дочерью погибли от красной лихоманки. Если пиво заканчивалось раньше, чем наступало полное блаженство, он рассказывал о турнире при дворе императора Карла, о минаретах Акры.

Четыре года назад Густав участвовал в подавлении бунта под Щитно. Крестьянам запрещалось иметь дома жернова, новый закон предписывал возить зерно на тевтонскую мельницу и платить. За ослушание полагалась смерть для всей семьи.

Кнехты вломились в хату под тростниковой крышей, перерыли тряпьё, кинули посреди земляного пола ручную меленку. Теперь следовало «изничтожить гнездо ехидны», как выражался великий маршал.

Молодая полячка в красном платке прижимала к себе карапуза и двух светленьких девочек, которая постарше — с плетёным распятием на шнуре.

Густав потряс перед ними круглыми камнями:

— Твоё? Молола?

Баба замотала головой. Рыцарь выгнал кнехтов: «Ну, пошли, пошли отсюда. Не её, значит, меленка».

Всякий раз на этом месте он заливался пьяными слезами и требовал ещё пива. Потом шептал о том, как командир хоругви велел поджечь дом старосты, как за волосы волокли ту самую девочку с плетёным распятием. Как кинули её в огонь…

На Густава донесли, он лишился пояса и золотых шпор. С той поры и скатился.

— Конечно, любое дело на пользу Ордена — благое, — обронила Грета, перехватывая поудобнее край плаща, — но жечь деревни католиков, костёлы? Детей убивать? После такого местные и обзывают немецких рыцарей псами.

— Своих баронов пусть обзывают, — возразил Антонио. — Шляхтичи сами-то хороши — скажешь, они мало деревень польских пожгли, которые под нашими были? А князь литовский католичество принял, да потом избил сотню младенцев во Пскове.

Он затянул на латыни: «Темна юдоль сия грешная, лишь за гробом утешение, и виноградная лоза протянется страждущему…»

— И войдёте в Царствие Небесное, — подхватила Грета, но тут же смолкла и нахмурилась. Перед глазами стояла стеклянная женщина.

Отец Антонио перекрестился, отвернулся, пошуршал рясой. Что-то булькнуло.

— Литовская истинная вера не совсем истинная, — встрял Одо, тряханув носилки. Поль взвыл. — Они самовольно крестились, а это не считается. На местной вере нет добротного немецкого клейма. Теперь Ордену предстоит их обратно раскрестить и огнём и мечом пролить свет учения заново. Умники — берутся, за что не знают, переделывай потом. Великий маршал каждый раз это говорит, когда в строю стоим, у меня уже из ушей лезет. Ты, Генрих, чем слушаешь? Гульфиком?

— Язичиники! — вскричал вдруг Поль. — Мы им несиём эту, как её… кирест! Чьего они нас бьют?

— Сильно бьют, — заметила Грета. — Тысячи белых плащей устлали поле под Танненбергом.

— А уж сколько добра там осталось, — крякнул Одо.

Грета подозрительно покосилась через плечо. После сражения коротышку неделю никто не видел, думали — избавились. Когда же появился в замке, стал в два раза толще. Плюхнулся мешком с лошади, а из сапога вывалилась очень знакомая цепочка. Именно такая сверкала на груди погибшего маршала Куно Лихтенштейна.

Отец Антонио перехватил носилки и сказал:

— Это мы под землёю ползаем, аки гремлины. А братья с печального поля давно уж сидят за столами с угодниками, пьют вино и закусывают изюмом.

— Ага, и золото им ни к чему, — пробубнил Одо, разминая затёкшие руки.

Подозрения Греты усилились, но она решила оставить разбор прегрешений до лучших времён. Бриан вложил меч в ножны и сменил её. С потолка уже не сочилась вода, ход стал шире. Коротышка то и дело склонялся к раненому, который что-то шептал.

— Рана тяжёлая, вряд ли оправится, — вздохнул Одо, сменив священника.