Хорошо замахнуться в туннеле не получилось, однако такой удар мог разрубить до пояса человека в лёгкой кольчужной рубахе. В призраке меч только завяз, погрузившись на ширину клинка.

Раненый встал, разогнулся. Движения его стали прерывистыми, какими-то неживыми. Он отбросил застрявшее оружие, схватился за прореху и содрал с себя кольчугу, рясу и ремень, разрывая их, словно всё это было из бумаги. Кожаная куртка и штаны тоже полетели на пол.

— Ничего себе силища, — прошептал Одо, крестясь.

________________________________________________________

[1] Густав пел старинную балладу о лорде, который вернулся с охоты жутко усталый, но обнаружил, что его тёплое место занято. Лорд вежливо спрашивает:

«Мягка ли, Мэтт, моя постель, удобна ли кровать?

Пришлось ли по сердцу на ней с моей женою спать?»

И припев: «О ла-ла-ла — ла-ла-ла, о ла-ла-ла».

Окончание баллады в разных местах переделывали по-разному. По одной из версий над кроватью развешаны старинные мечи, секиры и чеканы — молоты с клювами. Лорд долго выбирает, чем приложить гостя, чтобы и в руку хорошо легло, и дедовское оружие не опозорить. Мэтт в это время сбегает.

На просторах Лотарингии пели, что гость прячется в сундуке, а лорд закидывает туда свои носки. К утру неудачника находят мёртвым, «завязавшегося в узел, с посиневшим лицом». По итальянскому варианту лорд возвращается с охоты, кладёт на постель зайца и читает проповедь парню. Потом оглядывается на супругу и видит, что та делает с зайцем. В результате Мэтт отпущен, а жена сожжена на костре.

На месте солнечного сплетения призрака горел синий фонарь — или глаз? Весь рыцарь оказался золотым, причём, где и из чего сделан его панцирь, Грета не взялась бы сказать. Она всмотрелась в разрубленный край: чёрный материал, слоистый, сверху только блестит. Изнутри били маленькие молнии.

— Производится усовершенствование, — монотонно произнёс призрак.

Он замер. Прореха срасталась волшебным образом.

— Алонсо! — крикнул Поль и кинулся вперёд, выставив узкий меч.

Призрак тут же очнулся, завертел головой, как сова, выворачивая лицо даже назад — и в прованца ударила струя белого пламени. Поль согнулся, схватился за живот.

Бриан был выше Греты, замахнуться в туннеле ему оказалось ещё сложнее. Но помогла то ли данная богом сила, то ли ярость — полуторный клинок прочертил горизонтальную полосу и смял шею врага. Голова с ручкой звонко врезалась в стену, полетели искры.

Кровь не шла. Безголовое тело продолжало плеваться огнём, лучи выскакивали из правого наруча. Все попадали носами в ил. Бриан же прыгнул вбок, ударом кулака свалил призрака на пол, бухнулся на колени и рассёк туловище на две половины.

Из обрубка били молнии. Внутри не оказалось кишок, лишь диски с угловатыми узорами и гладкие верёвки.

Мертвец.

Адский огонь продолжал поливать потолок, кирпичи от него взрывались, осколки чиркали по спинам, пока Бриан не разрубил колдовской наруч.

— Как бы туннель не обвалился! — крикнула Грета. — Прочь отсюда.

Они с отцом Антонио подхватили под мышки Поля и оттащили подальше. Тот очнулся, завыл от боли.

— А где Густав? — спросил вдруг Бриан.

Одо видел, как пьянчуга бежал назад, во тьму: похоже, призрак свёл его с ума.

— Пойду приведу, — бросил молодой рыцарь и метнулся вниз по коридору.

— Стой, надо выходить наружу! — закричала Грета, но широкая спина уже скрылась за поворотом.

Грета достала из сумки плащ, на него положили Поля. Отец Антонио заохал, осматривая рану: что за небывалое оружие? Адский огонь прожёг пластины бригантины и кольчугу насквозь, слева под рёбрами зияла дыра. Раненый настаивал, дескать, это был сам дьявол, и черти здесь повсюду.

— Типичный упырь, — возразил Одо. — Нам бы серебра и чеснок!

Он начал, брызжа слюной, перечислять повадки вурдалаков да как те любят нападать из темноты.

— Мол-чать, — раздельно произнесла Грета и так прищурилась на болтуна, что на полминуты действительно наступила тишина.

Вода журчала совсем рядом, журчание складывалось то в тиканье, то в нечто, похожее на шарканье. Вернётся ли Бриан? Зря он пошёл один.

— А ты, Генрих, случаем, не из них? — подозрительно спросил Одо. От греха он обходил «упыря» кругом, крестил и плевал в пол. — Ведь не рассказал, как с того света вернулся. Говоришь, валялся под стеной и помирал? Почему же очутился у конюшен через две недели?

Грета помогала отцу Антонио ворочать Поля, чтобы наложить перевязь. Она сказала:

— Помню, после замка стеклянных колдуний я снова падал со стены Мариенбурга, рёбра опять разрывало болью. Земля воткнулась в грудь, как копьё. Уже теряя сознание, заметил, что к животу ползёт толстый корень — сам ползёт, вылезает из грязи, и другие за ним. Корни опутали меня с головы до пят. Через миг я оказался в просторном коридоре со светильниками. Повсюду трепетали на сквозняке нежные росточки, пахло грушами и земляникой. Я пошевелил рукой в перчатке, под ней звякнуло: рядом валялся арбалетный болт. От ран не осталось и следа. Мне удалось встать, поднять меч. Мимо пробегали странные белые насекомые, по форме — что капля, но с муравьиными ножками. В стене напротив открылось круглое окно. За ним чернел наш оружейный склад, кнехт вёл под уздцы коня, веяло сеном. Я влез в это окно и очутился в замке. Тогда мне показалось — прошло не больше десяти минут после падения, куда девались две недели — понятия не имею.