Так вот и тут тоже случилось чудо. Строчки плясали-плясали, а потом сложились в текст.

«Я запишу всё, что успею записать, и даже если никто не увидит этих записок, то самое то, что я могу вспомнить, записать, и может быть, что-то понять – будет мне наградой. Может быть, свершится чудо и я выйду из заточения, и тогда… А если чуда не свершится, то я займу себя воспоминаниями, чтобы не думать о возможных худших исходах.

Я родилась в замке Рьен, в пятый день апреля, и была крещена как Женевьева-Маргарита-Анна…»

Оп-ля, как говорится. Вот тебе и Женевьева-Маргарита-Анна. Так, это нужно припрятать, но как-то так, чтоб иметь доступ. Потому что для меня это неплохой способ с означенной Женевьевой хоть с какой-то стороны познакомиться.

А под чёрной тетрадью лежало что-то ещё, такого же формата. И стоило мне коснуться этого чего-то, как оно заискрило, засияло и даже дымок какой-то мне примерещился! Это ещё что за новости?

Я достала со дна сундука ещё одну книгу. Какая-то серая с виду, в моих руках она менялась на глазах. Обложка становилась синей, и на ней прорисовался алый… щит? Герб? На котором, в свою очередь, обозначились девять каких-то золотистых ромбиков. Вроде была такая геральдическая фигура, только что она обозначала – я в упор не помнила за давностью лет. И что это вообще такое?

Книга – видимо, это была книга – раскрылась всё равно что сама. Но страницы сияли чистотой и белизной, и ничего на них я не прочитала, ни единой буквы, ни одного слова.

Что за ерунда?

Со двора послышались голоса, кто-то что-то весело рассказывал. Я быстро сунула в сундук обе книжицы, шкатулку с украшениями и прочие богатства маркизы дю Трамбле.

– Госпожа Женевьев, что это вы тут творите? – на меня изумлённо смотрела Марья.

– Ищу тёплые вещи, - вздохнула я. – Не нахожу. Не подскажешь, чем я думала, когда собиралась на край света и вместо шубы взяла придворное платье?

Марьюшка только вздохнула.

– Там весточку принесли, завтра прибудет старший хозяйкин сын.

Как, уже?

– Вот и поглядим на него, - воздохнула я, поднимаясь с полу.

21. Не всё на свете проворонила

21. Не всё на свете проворонила

Сынок Пелагеи появился на следующий день аккурат к обеду. Его корабль звался «Быстроходный»: две мачты, два десятка команды и большие трюмы. Ну как большие – по здешним меркам. И если те местные, кто не ходил в дальние походы, просто каждый день ставили сети и потом тянули их с уловом, то обладатели крупных судов ходили куда-то существенно дальше и привозили тоже разное.

Гаврила Григорьевич являл собой пригожего молодого человека лет так двадцати пяти, не более, русоволосого, ясноглазого, чернобрового, с широкой улыбкой, которая, однако, умела мгновенно истаять и смениться суровостью, гневом и ещё бог знает, чем ещё. На берег он и сошёл весь из себя улыбающимся, обнял Пелагею, вышедшую встречать, спросил – не чинили ли ей каких неудобств, не знала ли она нужды в чём бы то ни было? Потому что все заказы он привёз, и если кто не оказывал их фамилии должного уважения – он же за это спросит, и долго ждать не станет. Пелагея заверила, что никаких неудобств и неуважения не знала, и добавила, что баня ждёт, щи ждут, и рыба ждёт, только поджарить осталось.

– Что ты, мать, вот разгрузимся, а там уже и баня, и обед, и что там ещё у нас дома бывает, - отмахнулся Гаврила.

– Гости у нас, пришлецы издалёка, - степенно сказала она.

А я прислушалась – мы стояли тут же неподалёку, все трое. Любопытно же, что скажет.

– Это ещё кто? – нахмурился парень.

– Женевьева, барыня из той самой Франкии, откуда наверх солдаты прибывают. И при ней две ближних женщины.

– Жаль, что не мужики, хоть помогли бы тебе тут, - к нам Гаврила интереса не проявил.

Глянул, да и пошёл себе, приглядеть за разгрузкой. А мы побрели домой – жарить рыбу.

Впрочем, Гаврила появился довольно скоро, и мужики, повинуясь его слову, затаскивали во двор мешки.

– Мать, иди смотреть, что привёз, - крикнул.

Пелагея руки вытерла да пошла – степенно, не торопясь, без улыбки. Она так и была без улыбки, как обычно, и сам факт приезда сына ей как будто глобально радости не добавил.

Я тоже высунулась – любопытная Варвара, все дела. Оказалось, что почтительный сын привез сушёного чайного листа – откуда-то с юга, с границы, где большая ярмарка. Ещё он привёз табак, тонкий прочный шнур – вязать сети, какое-то вещество для пропитки лодок от гниения, и десяток кулей картофеля. Я чуть не заорала от радости, а Пелагея наоборот, нахмурилась:

– Кто есть-то станет этот твой картофель?

– Да может быть, кто и станет, - отмахнулся Гаврила. – Как завернёт зима, будет нечего есть – вот, пригодится.

Ещё он привёз троих парней – сказал, останутся жить в Поворотнице. Пока приютить, потом видно будет.

Дом уплотнили – Меланья, жившая до того в маленькой, но отдельной комнатке, перебралась к нам на лавку. В её комнату поселили тех троих парней – молодых, где-то вокруг двадцати было всем троим. А у каждого из сыновей, оказывается, была в доме комнатка, небольшая, но отдельная, и ту, что для Гаврилы, заранее открыли и приготовили. Пелагея готовила сама, немного просила помочь Меланию, но – именно что немного.