Габриэль спал между Анной и Йоном Гангом. Проснувшись в темноте, он обнаружил на одеяле иней. В Арле начиналась осень. Он встал, потянулся, сказал Анне, что не собирается бриться, и начал надевать доспехи с помощью Ганга.

Паж прекрасно выполнял свою работу — но иначе его бы и не выбрали для императора. Анна принесла горячий сидр. Когда они выдвинулось, солнце только встало.

— Двадцать один день, — сказал Мортирмир, когда они поднялись на первый за день скальный гребень. Некоторое время они ехали вместе. Позади них раздраженно рявкнул, а затем коротко вскрикнул Ариосто — он был голоден.

— Вы когда-нибудь думали, насколько мы сильны? — спросил Мортирмир будто бы невзначай.

— Постоянно.

— Неужели? — уточнил он своим самым противным голосом, подразумевающим, что он гораздо умнее собеседника.

— Ну, я император, и хотя император может лишиться власти, в нынешней ситуации она почти неограниченна…

Мортирмир махнул рукой, прерывая его.

— Это светская власть, — сказал он, как будто возможность командовать целыми народами и армиями не имела никакого значения. — Я имею в виду магию. Реальную власть.

Габриэлю удалось слегка улыбнуться.

— Пожалуй, я задумывался об этом.

— Лот мертв, — сказал Морган.

— Это я тебе сообщил.

Разговаривать с Мортирмиром было непросто.

— Мы с вами, несомненно, самые могущественные маги из ныне живущих. Ну и Гармодий, — Мортирмир упомянул королевского мага, как будто только что его вспомнил.

— Ты считаешь себя могущественнее Гармодия?

— На порядок, — нахмурился Мортирмир. — Вы вообще оценивали свои силы после того, как мы лишили Некроманта душ? — Он засмеялся. — Я почти бог. Я могу быть где угодно, делать что угодно. Думаю, что вы тоже.

— Есть ограничения. — Габриэль спрятал улыбку.

— Правда? Кроме наших собственных представлений об этике? Правда? — Он улыбнулся. — Мне кажется, что нет никаких ограничений для мастерства, Габриэль. Я думаю, что вы достигли точки, в которой горизонт бесконечен и нет ничего, кроме воли. Точки, в которой мы… я… вы… становимся единственным, что определяет реальность.

— Я так думал лет с тринадцати, — сказал Габриэль. — Это прекрасная позиция, если хочется оправдать что-нибудь совершенно чудовищное.

Мортирмир резко упал духом.

— То есть это не оригинальная мысль?

Габриэль на мгновение задумался.

— Нет. Но слышать ее от самого могущественного мага в мире страшнее, чем от большинства семнадцатилетних.

Позади послышалось громкое фырканье, и Плохиш Том навис над ними. Даже верхом он казался немыслимо огромным.

— Любой болван может взять все, что хочет, — сказал Том, — но надо это удержать. И следить за своим тылом. Отними у мужчины женщину, отними землю, убей его мать. Посмотрим, что ты получишь.

— Я не говорю о силе оружия, — снисходительно ответил Мортирмир, — я говорю об изменении реальности.

— А ты не держи меня за дурака, сэр Морган. Не такой уж я дурак, хоть и говорю по-горски. Сила оружия меняет реальность, у любого покойника спроси. — Плохиш Том поднял брови.

— Ты мне угрожаешь? — Мортирмир прищурился.

— Нет уж, парень. — Том ухмыльнулся. — В том и разница между нами, что, если мне надо, чтобы кто-то умер, я не стану об этом болтать. Я просто его убью.

— Господа! — весело сказал Габриэль.

Мортирмир не обиделся.

— Интересно, а мог бы ты убить меня? — Он поднял руку и улыбнулся. — Не думай, это не вызов. Очень хорошо. Сила оружия тоже меняет реальность. Принимается.

— Том имеет в виду, что твое философское откровение в значительной степени является самой причиной существования рыцарства, — проговорил Габриэль, — потому что любой головорез с мечом имеет возможность менять реальность по своей воле.

— Очаровательно, — буркнул Мортирмир. Он погрузился в себя и размышлял все время, пока они ехали по восточному склону, пока разведчики докладывали, пока все поили лошадей у реки и дожидались очереди, чтобы перейти вброд.

Адриан Голдсмит углем нарисовал место для водопоя, а потом принялся набрасывать Мортирмира с сосредоточенным лицом.

Габриэль улыбнулся.

— Когда все закончится, сможешь сделать серию мозаик для императорского дворца.

Голдсмит то и дело облизывал уголек, поэтому выглядел чудовищно.

— Скорее, фресок. Я видел их в Этруссии. Они изящнее и дешевле.

— Да, — согласился Габриэль, — если мы одержим победу, то окажемся нищими.

— Надеюсь, не настолько нищими, чтобы отказаться от искусства, — нахмурился Голдсмит и добавил, спохватившись: — Ваше величество.