— Но не все новости в наши дни плохие, — объявил Террелл, ловко уводя группу от края отчаяния. — Строго говоря, это тоже секрет, но я случайно узнал, что сейчас готовится новое бродвейское шоу, весь актерский состав и съемочная группа — коротконитные. Сценарий, режиссура, освещение, хореография и все такое! Люди слетаются со всей страны, чтобы работать над мюзиклом. И что самое приятное, искренне ваш — в команде продюсеров.

— Невероятно, — ахнул Бен.

Мора не удивилась.

— На артистов всегда можно положиться, — сказала она, — особенно в тяжелые времена.

— И они все сделают под музыку, — улыбнулся Террелл.

— А я как раз вспомнил, что некоторые из моих старых приятелей по колледжу запускают программу обмена домами исключительно для коротконитных, — добавил Нихал. — Можно найти кого-то в другом штате или даже в другой стране и обменяться жильем на определенное время. Это должно дать людям с короткими нитями возможность путешествовать по миру.

— Мы все хотим быть бета-тестерами! — завизжала Челси.

— На самом деле у меня тоже есть большой секрет, — сказала Леа, воодушевленная переменой настроения. — Но вы должны пообещать, что пока никому не расскажете.

Несколько членов группы подались вперед.

— Я беременна, — сказала она.

— Боже мой!

— Господи!

— Поздравляю!

Со всех сторон донеслись восторженные восклицания.

Молчала только Мора, хотя, казалось, никто этого не заметил. Конечно, она была рада за Леа, но не могла не застыть в ошеломлении. У Леа была короткая нить. Разве она не испытывала те же страхи, те же тяготы? Мора подумала: что, если Леа задала себе те же вопросы, что и она, но пришла к другому ответу?

— Спасибо, ребята, — сказала Леа. — Я поняла, что скоро мне придется все вам рассказать. У меня близнецы, так что скоро будет заметно.

«Близнецы, — подумала Мора, — по крайней мере, это хорошо. По крайней мере, они будут друг у друга».

— Кто отец? — спросила Челси, и несколько человек бросили на нее встревоженный взгляд. — Что? Разве запрещено об этом спрашивать?

— Не волнуйтесь, — сказала Леа. — На самом деле я суррогатная мать для моего брата и его мужа, так что технически отцом является мой зять. Но яйцеклетки взяли мои, поэтому мы надеемся, что близнецы будут немного похожи на моего брата.

По группе пронеслось коллективное «ох», но это откровение произвело странный эффект на Мору. Отчасти она ощутила облегчение, не было нужды завидовать. С другой стороны, ей стало грустно.

— Твой брат и его муж должны быть тебе очень благодарны, — сказал Хэнк.

— Ну, они сказали, что если это будут мальчик и девочка, то они назовут их Леа и Лео. — Она засмеялась. — Я искренне надеюсь, что они шутят.

Террелл нежно коснулся руки Леа.

— Ты преподносишь им величайший подарок, — сказал он.

И Леа улыбнулась.

— Именно так они и сказали. — Она сложила руки на животе. — Странно, ведь и у моего брата, и у его мужа довольно длинные нити, поэтому мне казалось, что у них уже есть величайший дар, — произнесла она. — Но, возможно, они воспринимали это иначе. А теперь, оказывается, самый лучший дар они получат от меня.

Мора помнила, как папа римский вышел на балкон и назвал коробки даром Божьим. Возможно, для некоторых людей — брата Леа, Шона или Нины — они таковыми и были. Но у всех остальных, например у собравшихся в комнате 204, по крайней мере, были и другие подарки, как сказала Леа. Проблема была в том, чтобы просто их распознать.

Мюзикл, о котором упоминал Террелл, — мечты о сотне коротконитных, танцующих на бродвейской сцене, — конечно, тоже был подарком.

Момент, когда каждое утро Мора просыпалась рядом с женщиной, которую любила, с женщиной, у которой были все причины уйти, был щедрым даром.

Тот факт, что они с Ниной вообще могли любить друг друга свободно и открыто, был даром.

И она решила рассказать Нине правду.

Час спустя Мора сидела на краю кровати и смотрела на подругу.

— Я должна тебе кое-что сказать, — проговорила она. — Я знаю, что мы никогда не планировали заводить детей. И моя нить еще больше утвердила меня в этом решении. Мы не должны. Но, честно говоря, иногда… очень хочется.

Нина готова была вмешаться, сказать что-то доброе и вечное, возможно, даже поговорить о детях. Но Мора покачала головой.

— Не надо ничего обсуждать, — сказала она. — Все так, как есть. Но я не хотела ничего от тебя скрывать. Я просто хотела, чтобы ты знала, что я чувствую. И поняла, что, очевидно, можно о чем-то сожалеть или, по крайней мере, удивляться чему-то, но при этом знать, что сделан правильный выбор.