– Ну что, поедем сегодня играть с Ридой и Айлери? Придумала свои вопросы?

Гелиэр сидела и полировала ноготки небольшой кожаной полоской.

– Это сложно, - сказала она, поднимая голову и сосредоточенно глядя куда-то мимо Аяны.
– Когда мы играли в эйноте, там было просто, но у Айлери в доме столько правил, да ещё этот кир Орман, от которого нужно прятаться.

– В гардеробную?
– спросила Аяна, вспоминая неприметную дверь в стене.

– Да куда угодно. Рида говорит, что девушкам приходилось и забегать в гостевые комнаты, тревожа кир, что там были, когда он заходил на женскую половину.

– Неужели он настолько... лютый?
– подобрала наконец Аяна слово. Она села на кресло за кроватью и откинулась на спинку.
– Почему его там боятся?

– Там все кирио какие-то страшные.

– Страшные?

– Да. Кроме Мирата, - покраснела Гелиэр.
– Его она не боится.

Она покраснела ещё чуть-чуть.

– Ты сегодня, может быть, увидишься с ним, - сказала Аяна, потягиваясь.

– Да... ещё пару раз, - прошептала Гелиэр.
– а потом снова приедет этот её старый безумный муж, и нам не получится навестить её...

– И Мирата.

Гелиэр зажмурилась.

– Всё, всё. Я больше не буду, - сказала Аяна извиняющимся тоном.

Она сидела, закинув руки за голову, и размышляла об Айлери.

– Я всё время думаю, чем бы могла ей помочь, - сказала она, кусая губу.
– И не знаю. Помнишь, я говорила тебе про нашу олем Ати, которая умеет задавать вопросы? Которая научила меня дышать, если охватывает волнение или страх?

– Да, я помню. Которая говорит не тревожиться о том, что ещё не произошло, потому что этого может и не случиться.

– Я иногда очень сожалею, что не могу так говорить, как она. Возможно, я бы смогла подойти к этому её мужу и сказать ему то, что изменит его отношение к ней. Хотя иногда я вспоминаю и о той пьесе, про которую ты рассказывала. Где капойо жертвует собой... И госпожа остаётся молодой вдовой.

– Но... это грех, - тихо сказала Гелиэр.
– Это самый страшный грех совести...

– Обижать слабых – тоже грех совести, - твёрдо сказала Аяна.
– Грешно издеваться над теми, кто зависит от тебя. Я раньше...

Она встала и прошлась по комнате, потирая щёки.

– Я раньше была добрее, - сказала она.
– Я верила в людей. Один человек мне сказал, что на дне любой души лежит, как ил в озере, зловонная жижа, которая обязательно поднимется... всё дело в том, достаточно ли длинный тот шест, которым ты баламутишь там, внизу.

Аяна говорила эти слова, и Конда одновременно с ней говорил их в её памяти, лёжа лицом к ней на кровати. Она остановилась, потом подошла к Гелиэр, взяла щётку со стола и стала причёсывать кирью, ведя по гладким тёмным волосам рыжей щетиной в серебряной оправе.

– Теперь я думаю, что у некоторых там нет ничего, кроме ила, - сказала она, глядя, как струятся тёмные пряди.
– Ничего, кроме зловонной черноты. Я не знаю, как она появляется там. Мне просто теперь кажется, что души некоторых людей терпением и превозмоганием не отмыть, и, как бы я ни хотела думать иначе, но их может очистить только смерть.

Она взглянула в огромные светлые широко распахнутые глаза Гелиэр, отражённые в зеркале, и спохватилась.

– Кирья Гелиэр, прости меня. Я забываюсь и заговариваюсь!

Она прекрасно помнила, что ей говорил Харвилл по поводу разговоров капойо со своими кирьями, но не тех, что в пьесах, а тех, что допустимы в жизни, и по всему выходило, что она была слишком откровенна. Если кир Эрке...

– Нет, - сказала вдруг Гелиэр тихо.
– Нет. Просто это странно... Ты разговариваешь со мной, как взрослая со взрослой. И я... я немного понимаю, о чём ты говоришь. Это очень плохо, думать так. Ты права. Это большой грех. Но, знаешь, мне в детстве читали сказания о драконе, который хотел сожрать мир. С ним не пытались договориться или задавать ему правильные вопросы. Его пытались уничтожить. Кирья пожертвовала собой, чтобы уничтожить его.

– Уничтожить? Я не слышала это сказание, - сказала Аяна, заплетая маленькие косички у висков Гелиэр.

– Да. Это значит, что не всё можно... можно исправить. Что-то нужно терпеть, а с чем-то нужно бороться, как с тем драконом.

– Кстати говоря, - сказала Аяна, нахмурившись.
– Про терпение. Что ты там говорила об обуви? Что она расклеится?

– Да. Обувь быстро приходит в негодность.

– Я почти разносила свои серые туфли. И знаешь, что произошло? Они начали разваливаться.