– Ну, дайте мне место в кругу! Бальдр видит, я действую на слух. Посмотрим, кто из нас изощренней, – и зашарил рукой по протянутой Локи омеле.

– Давай, старина! – поддразнил старика Баярд.

Омела взлетела в воздух. Просвистела над головами присевших от ужаса асов и в следующий миг пробила горло юного бога.

– Бальдр! – ослепла от горя Фригг, слетая со ступеней.

Юношу обступили. Засовещались. Кликнули колдунов и лекарей. Но воины видели – рана смертельна, и жизнь вместе с кровью медленно вытекает из обмякшего тела.

Сказать Одину никто не рискнул. Фригг, как потерянная, ходила, заглядывая в лица молодых воинов. Остановившийся взгляд оживал при виде каштановых локонов или знакомого овала.

– Бальдр?! – кидалась Фригг, и тут же потерянно отступала.

Тело юноши, готовое к сожжению, третий день лежало на высоком помосте из бревен, обложенных вязанками валежника, – Фригг хоронить не позволяла, тигрицей бродя кругами.

– Уйдите! Вы разбудите его!

И растерявшиеся воины стояли вдали молчаливой толпой. Один ни жестом, ни словом не показал, сколь печальна потеря. Лишь в ночь поседел клок волос да седые пряди проступили в бороде.

Бальдр был – и больше мальчика нет? Разум отказывался мириться с очевидным.

Хёд прятался, переживая вину в одиночестве, но его никто не судил: как можно избежать случайности, если она предопределена? Лишь родители Бальдра с законами бытия согласиться не могли.

– Быть беде! – шептались асы, переглядываясь. Немало несчастий уже обрушили божественные родители Бальдра, ослепшие в своем горе. Поворот руки Фригг – и на месте цветущей долины из земли прорастала бурлящая лава, на многие расстояния покрывая землю мертвой горящей пленкой.

Нахмурился Один – потоки воды и зоркие молнии без промаха разили селения во всех подвластных асу мирах.

– Я пойду в Хель, – отважился вступиться за бесконечные жертвы горя родителей бог Хермод.

Впервые за много дней Фригг посмотрела осмысленно. Впилась взглядом в говорившего. Расталкивая асов, бросилась к Хермоду, покрывая поцелуями его пыльные сапоги:

– Спаси! Спаси моего сына – ты получишь весь Асгард! – в исступлении Фригг себя не помнила.

Хермод осторожно высвободился из цепких рук несчастной богини.

– Фригг, надейся! Я верю, что такое горе, как твое, тронет сердце ведьмы Хель, похищающей мертвых у живых!

И тотчас отправился в путь. А Фригг по-прежнему не отходила от погребального костра, на котором покоилось тело ее сына. Но теперь тихая вера и умиротворенность преобразили лицо богини, которая обрела надежду.

Надеялись и остальные. Возвращения Хермода ждали настороженно. Но уже издали, по радостно взлетевшей в воздух шляпе и скорых, чуть не вприпрыжку, шагах Хермода можно было догадаться, что тот несет хорошие вести. Асгард отвечал приближению аса восторженным воплем. Однако даже самые быстроногие юноши небесной обители не смогли обогнать Фригг.

– Что? Не томи? – выдохнула, не отдышавшись, богиня.

Хермод отвечал:

– Правительница Хеля согласилась отпустить душу Бальдра! – и толпа взревела вновь.

– Но, – призвал Хермод к тишине, – тут условие!

– Какое? – сжалось сердце у Фригг.

– Ей нужно золото? – вызвался Один, бросая на мостовую связку ключей от сокровищниц Асгарда.

– О, нет, – качнул головой Хермод, – в царстве мертвых золото ни к чему. Там обитают бесплотные тени, далекие от наших забот. Многие даже счастливы, избавившись от немощной и изъеденной болезнями телесной оболочки. Хель требует иное. Не верит она, что Бальдр – потеря невосполнимая, что все миры пространства придут в неописуемый крах, если юный бог не вернется.

– И что? – чуяло сердце недоброе. Будь ее воля, Фригг своими руками бы разорвала старуху Хель.

Хермод докончил:

– Хель вернет похищенную жизнь Бальдра, если все асы, ваны, люди, словом, весь мир будет оплакивать его гибель. Неслыханное дело – возвращаться из царства мертвых. Неслыханное и условие поставила правительница Хеля.

– Посмотрим, – хищная усмешка исказила черты лица богини. – Если кому приказ Хель не по вкусу, они умоются кровавыми слезами.

И разослала во все земли гонцов.

Люди и ваны искренне жалели юного бога света. Знали, в царстве Бальдра никогда не случалось злодейств. Ни обида, ни злость, ни убийство не заглядывали через крепостные стены Брейдаблика – владений Бальдра.

Конечно, находились и такие, кому легче отрезать себе мизинец, чем выжать слезу из сухих глаз, тогда в ход шли растертые листья лука и дикого чеснока.

И миры огласились вселенским плачем и стенаниями. Рыдали женщины, кто жалея Бальдра, кто оплакивая собственный ворох несчастий. Утирали слезы воины, глядя на подрастающих сыновей – им скоро уступать место в боевой дружине, скоро в другие руки передавать меч и копье.