Один, сняв руки юноши со своих плеч, перевесил малого через чей-то плетень. Ярость захлестывала Одина. Била по вискам.

– Ну, погодите! – грозил великий светлому Асгарду. – Вам это еще припомнится!

Но Асгард вряд ли был в состоянии помнить что-то, кроме того, что всегда любые хлопоты можно решить, не двинувшись с места. За те-то деньги, что были у асов? Да десяток бедолаг кинутся мух отгонять, найдется охотник и ведьму ловить. Так отвечали самые рассудительные из ошалелых асов.

Солнце вставало над Асгардом. Золотило купола и зубцы башен. Чисто голубой свет неба смешался с золотом. Асгард предстал перед Одином, словно в волшебной дымке. Дворцовые стены с колоннами скрыли хижины, в которых обитали простые воины и прислуга.

Это был город, которым Один гордился: его детище и слава. И этот город больше ему не повиновался. Безумие бросилось в голову асу.

– Погодите! Еще немного! – шипел Один, выдирая мох из расщелин между бревнами хижины Хейд. Чиркнул кремнем, высекая огонь. Ветер гасил слабое пламя. Один укрыл клочок мха полой плаща. Защищенный, огонек живо вскинулся язычком. Захрустели ветки. Один сунул горячий клок под кровлю. Вначале, кроме дыма, огонь не подавал признаков жизни. Потом осмелел. Глянул рыжим взором: тут я, жив! И побежал, пожирая солому.

Внутри, метаясь и припадая к окнам, рвала на себе волосы ведьма. Волшебные руны не пускали ее – спасения не было: огонь уже охватил хижину жарким объятьем. Вспыхнули кусты в палисаднике. Огонь подбирался к соседней ограде, отделенной от хижины Хейд полосой кошеной травы, когда сонный крик: «Пожар!» – разбудил близлежащие хижины.

Из захлопавших дверей, кто с ведром, кто всего лишь с ковшиком, кинулись асы и прислужники из смертных.

– Не подходи! Ведьма должна сгореть! – безумствовал Один, размахивая выдернутой из изгороди штакетиной.

Лишь дюжина рослых мужиков аса скрутила, связала. Окатили из кадки холодной водой. Пламя, словно испугавшись натиска, отползло. Но спасать на пожарище уже было нечего: хижина Хейд сгорела до чернеющих угольев.

Хижина сгорела. Как только рухнули стены, запертые волшебными рунами, ведьма хмыкнула и, сделавший на время невидимой, взмыла в воздух.

Один, после вспышки ярости, уснул в своей опочивальне. Даже не уснул – забылся тяжелыми видениями. Очнулся лишь на закате. Голова гудела. Вчерашняя девочка и поджог, который ас учинил, казались частью кошмара. Хотелось побыть одному, но у изголовья сидела пожилая валькирия, время от времени поднимавшая голову от рукоделья и пристально и сурово смотревшая на Одина.

– Ишь, что удумал, – бурчала старуха. – Город спалить. А до прочих и дела нет? О чем думал-то, великий ас?

– Отстань! – отмахнулся Один. – И без тебя тошно.

Валькирия отложила холстину, воткнув в ткань иголку с красной шерстяной ниткой. Дотянувшись, поднесла к губам Одина ковшик.

– На-ка, попей! Да я тебя понимаю: неведомые бесчинства творятся в Асгарде. На моем веку, а пожила я долго, не бывало еще такого, чтобы мужчины буйствовали дни напролет во хмелю, а девушки, всякий срам потеряв, развлекались в пьяных сборищах.

И глянула исподлобья:

– Делать что будешь, великий ас? Голова, тяжелая, гудела. Один приподнялся:

– А ты что посоветуешь, старая? – пошутил.

– Что ж теперь локти кусать? Незачем было шататься от вотчины, к чему оставил правление Асгардом на помощников? Сам не углядишь, кому другому дело?

– Но это не совет – ругать себя и сам смогу, – хмыкнул Один: старуха была занятной.

Раньше он мало внимания обращал на прислужниц-валькирий, разве что мелькнет среди них больно хорошенькая да ладная. Старуха говорила так, словно она была господином, а Один – неразумным юношей, которому только и слушать советы.

– Гулльвейг, пока до нитки не разорит, из города не уйдет, – помолчав, проговорила старуха.

– А это что за кляча? – сел Один на постели.

– Повелительница золота, – усмехнулась старуха. – Ты, что, думал, подпалил избушку – и все дела?

– А откуда тебе ведомо, что я ведьму сжег? – насторожился Один.

– Ну, велика тайна! – валькирия вернулась к вышиванию. – О том весь Асгард судачит, пока ты тут полеживаешь. Хейд в красках расписывает, как великий ас к ней собакой в услужение просился.

– Хейд жива?

Мысли о девочке Один припрятал подальше: несмотря ни на что, ему было мучительно думать, что он уничтожил красоту, пусть и наполненную черной сутью.

Пронзительный взгляд старухи заставил щеки Одина побагроветь.

– И ты в сети ведьмы попался? Разве не знаешь пророчества: «Трижды убей повелительницу золота – трижды и оживет ведьма»?

У Одина в голове не укладывалось: неужели армия воинов, мудрость богоз, достоинство Асгарда – все это не может противостоять маленькой ведьме?