— Убери лапы, козел!

Звук удара, крик боли, шум падения тела и возня борьбы.

— Что там такое? — спрашивает Андрей. Сергей открывает дверь. В прихожей стоит Ангелика. У нее вид разгневанной Валькирии. Шлемофона нет, волосы растрепаны, верхняя часть комбинезона расстегнута, груди торчат наружу. Глаза мечут молнии, ноздри возбужденно раздуваются. И хотя руки у нее связаны за спиной, она явно способна загрызть любого, кто к ней прикоснется. Ее держит на прицеле автомата молодой солдат. Рука его окровавлена.

— Старшина Ткачук! Где вы там? Доложите, в чем дело, почему шум? — спрашивает Сергей.

С пола, кряхтя от боли, поднимается старшина. Он не может стоять ровно:

— Так что, товарищ подполковник, это тот летчик, точнее, летчица, что на парашюте у артиллеристов приземлилась. Вы приказали его, точнее ее, сюда доставить…

— А что за шум?

— Да лается по-нашему, да еще и лягается, стерва…

Старшине достался хороший удар в промежность. Ай да Ленка!

Солдат добавляет:

— И кусается как тигра. Я попытался ее успокоить, так она мне руку чуть не откусила.

Молодец, Ленка! Только ведь говорил я ей: не геройствуй.

— А что, она себя и у артиллеристов так вела? Это они ее связали? — интересуется Сергей.

— Нет. Там она не выступала. А связали ее мы, когда сюда везли.

— А зачем? — выходит вперед Андрей. — И что, она так и спустилась на парашюте в комбинезоне, расстегнутом до пупа, и с грудями наружу? Или это она у артиллеристов решила заголиться?

Старшина молчит. Андрей некоторое время ждет ответа:

— Ясно. Старшина Ткачук! За непотребное обращение с пленной женщиной: пять суток ареста!

— Товарищ полковник! Так это ж стерва, эсэсовская шкура…

— Слушай, Ткачук! Если бы к твоей сестре немец за пазуху полез и она его вот так бы отоварила, я бы сказал, что она еще мало ему дала. Ты в бою свою ненависть к ним проявляй! А с пленными, тем более с офицерами, а уж паче того с женщинами, веди себя достойно. Короче, еще пять суток, за пререкания!

— Есть, десять суток, — уныло отвечает Ткачук.

— А еще раз за тобой такое замечу, в штрафную роту пойдешь. Скоро Берлин штурмовать будем. Вот там твоя ненависть к немцам и пригодится. Степашкин! Развязать пленную!

Солдат перерезает веревки, и Ангелика быстро застегивает комбинезон:

— Благодарю вас, герр оберет!

— Так значит, это и есть ваш ведомый, Курт? — обращается ко мне Андрей. — Такого ведомого и я бы прикрыл собой! Как думаешь, Серега?

Николаев усмехается и передает Андрею документы Ангелики. Тот читает и обращается к ней:

— Плохо воюете, Кранц! Стоило вас оторвать от ведущего, и вы сразу стали легкой добычей. Вот у кого учиться надо, — кивает он на меня. — Мы с ним вчетвером еле справились.

— Потому-то он и ведущий, а я только ведомый, — огрызается Ангелика.

Сергей смеется, а я заступаюсь за Ангелику:

— Прошу прощения, господин полковник, но именно Ангелика Кранц помогла мне сбить «Суперкрепость», и именно она первая подожгла ей мотор.

— Беру свои слова обратно. Но к вам, унтерштурмфюрер, у нас несколько вопросов. Вы ведь только вчера переведены из другой эскадры?

Пока они допрашивают Ангелику, я прикидываю, что бы сейчас здесь творилось, не выполни мы с Леной своего задания. Конечно, ударная волна сюда бы не достала, но вот осадки… Ветер как раз от Берлина. Сейчас их уже накрыло бы радиоактивное облако. И они даже не знали бы, что уже обречены. Но, слава Времени, бомба лежит на дне моря.

— Что с вами делать? — размышляет Андрей, закончив допрос Ангелики. — В штабах сейчас не до вас, а в лагерь вас отправлять не хочется. Вот что, поживите пока у нас. Степашкин!

В штаб входит молодой автоматчик.

— Отведи их в немецкий госпиталь. Скажешь коменданту, что я приказал поселить их отдельно от прочих. Охранять, но не притеснять. Кормить не как пленных, а как раненых. Я зайду и проверю.

— Товарищ полковник, разрешите там задержаться и руку перевязать. Как бы не случилось чего…

— Не бойся, солдат, — говорит Ангелика, — я не ядовитая.

Андрей хохочет:

— Ладно, перевяжись. А вы, Курт, возьмите с собой это, — он подает початую бутылку коньяку, — и это, — достает две банки тушенки, кусок сала и буханку хлеба.