Посадка удалась. «Мессершмит» прокатился в конец поля и замер. Ко мне бегут солдаты с автоматами. Не знаю, может быть, Курт Вольфсдорф в такой ситуации и застрелился бы, но мне что-то не хочется. Откидываю фонарь и выбрасываю свой «парабеллум» на землю. Затем вылезаю сам и поднимаю руки вверх. Меня быстро обыскивают и тычут стволом автомата в спину. Иди, мол. Покорно иду. Четверка наших победителей уже зарулила на стоянку. Летчики стоят у машин и с любопытством смотрят в мою сторону. Один из них что-то говорит, показывая на меня, подполковнику в полевой форме. Тот кричит конвойным:

— Ведите его в штаб, я сейчас приду!

Он заходит в штаб сразу за нами, забирает у конвойных мои документы, читает и, зло глядя на меня, цедит сквозь зубы:

— Эсэсовец!

— Гауптштурмфюрер Курт Вольфсдорф, заместитель командира второй эскадрильи, 82-й группы, 14-й воздушной эскадры СС «Валькирия», — представляюсь я.

Где-то я этого подполковника видел? Определенно. Но где? А тот хмыкает:

— Вы довольно хорошо говорите по-русски… Давно воюете?

— С сорок первого года.

— И успешно?

— Сорок три, нет, — поправляюсь я, — уже сорок четыре сбитых.

— Ого! Какого зверя ребята свалили! То-то они говорят, что пришлось повозиться. А что это вы все еще капитан, и только замкомэска?

Пожимаю плечами:

— Шнапс, женщины, неуживчивый характер.

— Ясно. У нас тоже так бывает.

Подполковник с минуту молчит, потом спрашивает, глядя на меня в упор:

— Знаете, как поступают у нас с эсэсовцами?

— Знаю.

— Жить хотите?

— А кто не хочет? Покажите мне его.

Подполковник смеется:

— Ну, здесь таких, кажется, нет. Вот что, капитан или, как вас там по-эсэсовски: гауптштурм… Тьфу, язык сломаешь. Вы отдаете себе отчет, что для вас война уже кончилась?

— Полагаю, что она уже кончилась для всего Рейха. Только еще не все это поняли.

— А вы когда поняли?

— Еще в сорок первом году.

— Отрадно видеть такого понятливого эсэсовца. Но тем не менее вы продолжали воевать.

— Я солдат, господин подполковник. В сорок первом вы тоже были у опасной черты, но ведь вы не прекратили бы драться без приказа…

Подполковник хмыкает и начинает допрос. Мне нет резона хранить секреты эсэсовской эскадры, и я рассказываю все о ее составе и задачах, указываю на карте аэродромы и сектор действий. Подполковник, помолчав, спрашивает:

— Так, так… Что-то не сходится, гауптман. Как же вы тогда здесь-то оказались? Или темните, или на разведку ходили, — с подозрением говорит подполковник.

— Никак нет, — я показываю на карте квадрат. — Вот здесь я с ведомым оторвался от эскадрильи и обнаружил В-29. Во время боя мы сильно уклонились к северу.

— Чем кончился ваш бой с «Суперкрепостью»?

— Она стала моим сорок четвертым… и последним.

— Вы сбили «Суперкрепость»?! — слышу я изумленный голос.

В штаб входит летчик в комбинезоне. Молния на груди расстегнута, и видны две Золотые Звезды.

— А американцы говорят, что она неприступна и неуязвима.

Летчик бросает на стол планшет, перчатки и шлемофон, выпивает залпом стакан воды, садится на табурет и с интересом разглядывает меня:

— Расскажите поподробнее, как вы это сделали?

Я в деталях описываю свой бой с «Суперкрепостью». Летчик и подполковник переглядываются и качают головами.

— Теперь понятно, — говорит летчик, — почему они не отстреливались: боекомплект кончился. Ты знаешь, Сергей, он довольно опасно меня атаковал…

Сергей! Великое Время! Это же Николаев! У меня темнеет в глазах. А этот летчик? Неужели это Андрей… то есть я… Тьфу! Запутался совсем! Не может быть! Он же, то есть я, погиб под Смоленском. Наверное, это кто-то другой из нашей эскадрильи. А летчик продолжает:

— Если бы у него оставалось не два снаряда, а чуть побольше, я бы сейчас здесь не сидел. Причем по-нашему атаковал, как сохатый волк! Я даже удивился (я внутренне усмехаюсь: знал бы ты, кто я, ты бы удивился как раз тому, если бы я атаковал как-то иначе). А знаешь, что он сделал, когда понял, что он пустой? Ни за что не догадаешься. Он прикрыл собой своего ведомого, которого я в этот момент атаковал!

Великое Время! Знал бы ты, кого я тогда прикрывал, не стал бы удивляться.

Сергей смотрит на меня изумленным взглядом: