— Но… — Марика начала говорить и тут же замолчала.

Если Магистр знал ее еще тогда, знал ее маму — значит, он знал, что она — девочка. Но он сказал, что должен был взять ее с собой. С собой — куда? Сюда? Но ведь девочки не могут учиться в Кастинии. Так ведь говорилось в том письме?

Внезапно Марику снова осенило:

— Это вам мама написала. Когда просила принять сюда.

Магистр снова кивнул.

— И вы отказали. Потому что я — девочка.

— Прости. Но в тот момент я не смог бы убедить совет Мастеров сделать подобное исключение. Если бы твоя мама отпустила тебя со мной, когда я приходил к вам…

Он снова не закончил предложение, и Марика разозлилась. Этот человек, по всей видимости, был виноват во всем, что произошло с ней за последний год — во всех ее невзгодах и несчастьях — и он к тому же толком ничего не объяснял. Поэтому, когда Марика задала ему вопрос, голос ее звучал довольно холодно:

— И что бы изменилось? Если бы вы забрали меня тогда?

— Ты бы выросла здесь со мной. Все бы знали, что ты моя дочь, и…

На этот раз он явно собирался договорить — но осекся, пристально глядя на Марику.

— Дочь, — повторила она глухо.

Наступила абсолютная, непроницаемая тишина.

— Она не говорила тебе, — сказал Ирги очень тихо.

Марика только покачала головой.

— Прости, — пробормотал он. — Наверное, об этом тебе тоже следовало узнать как-то по-другому.

— Ты знал, что я твоя дочь, — медленно проговорила Марика. — Ты знал — и не пустил меня сюда.

— Я бы не смог их уговорить, Моар! — нетерпеливо взмахнул Ирги крыльями-рукавами. — Тита, Окиэ, остальных — пожалуй, только Леви поддержал бы меня, да и то вряд ли. Сейчас уже не те времена!

— Ты — Магистр, и не смог бы их уговорить? — в голосе Марики послышалась издевка.

— То, что у меня есть власть, не делает меня всесильным, Моар.

— И ты не готов был рискнуть властью для своей дочери?

— Я не готов был рискнуть сотнями учеников, за которых отвечаю! — внезапно повысил голос Ирги, и Марика тут же вжалась в огромное кресло. Глаза Магистра сверкали в темноте.

— Конечно, я не должен был отказываться от тебя, — сказал он уже тише и спокойнее. — Но подвергать тебя и Дору всем опасностям путешествия сюда, чтобы потом все равно отказать…

Он снова не закончил предложение и отвернулся к окну — но Марика уже не хотела злиться. Она внезапно почувствовала смертельную усталость, и ей хотелось одного — поскорее убраться отсюда. Оказаться как можно дальше.

— И что теперь? — спросила она безразлично.

— Теперь я наконец знаю, что ты учишься здесь, — хмыкнул Ирги, но тут же добавил уже серьезнее, повернув к Марике свой резкий профиль:

— Ты очень смелая, что решилась на такое. Это было безумием — но ты все равно молодец.

— Ну, все равно все закончилось, — пожала плечами Марика. Сейчас ей и впрямь было все равно.

— О чем ты говоришь?

— Теперь все знают, что я девочка. Значит, я больше не могу здесь учиться.

— С чего ты взяла?

Марика непонимающе уставилась на Ирги.

— Но ведь ты сам сказал, что не смог бы их уговорить…

— Я не смог бы уговорить их принять тебя, Моар. Но теперь, когда все они знают, какой ты маг, никто из них не захочет тебя исключать. Тит, между прочим, очень хвалил тебя, — добавил Ирги с улыбкой.

— Мастер Тит? — недоверчиво переспросила Марика.

— Он самый.

— Зачем же тогда меня привели сюда? Если не собирались меня исключать?

— Я всего лишь хотел узнать у тебя, в каком статусе ты предпочла бы остаться. Быть и дальше мальчиком — или открыть всей школе правду.

Марика ничего не ответила. Она не знала ответа — как не знала вообще, хочет ли тут остаться.

— У меня есть вопрос, — сказала она наконец.

— Какой, Моар?

— Кто меня выдал? — Марика посмотрела в лицо Ирги, прямо в его темные глаза Ворона.

Он долго молчал.

— Кит? Или Дориан? — продолжала допытываться Марика.

Ответ на этот вопрос был очень важен. Он должен был решить все.

— Кристофер, — наконец сказал Ирги тихо.

Марика медленно кивнула. Затем осторожно — не приведи Лес упасть сейчас! — поднялась из кресла и, ни слова не говоря, повернулась к выходу.

— Моар, — позвал Ирги.

Она обернулась.

— Прости меня.

Марика немного подумала. Затем кивнула.

Не потому, что простила. Потому что очень устала.