Сегодня час пробил. Артемий устал изводить себя воображаемыми сценами, и эта встреча в темном переулке, и раскрошенная буханка хлеба отрезвили его, заставив действовать. Любовь быстро угасла, оставив место одной лишь яростной слепой ненависти.

Артемий решил раз и навсегда ликвидировать все мешавшие "но". Он дал дружкам неделю для выяснения, есть ли темные пятна у его разлюбезных соседей. Насчет Варвары беспокоиться особо не пришлось, навести справки не составило большого труда, а то, что она дочка священника, эмигрировавшего в двадцать первом за пределы России, и удивило и обрадовало его - компромат был почти готов, то есть в случае чего, никаких претензий ни к кому предъявлять не будут: врагам народа дорога уготована прямиком в ад.

Со Степаном оказалось сложнее. В семнадцатом этот белобрысый долговязый мужик отлично проявил себя, рубя беляков, как грибы на лужайке. Но, опять же, как посмотреть: в семнадцатом щелкал белую сволочь, а в двадцать первом обрюхатил поповскую дочку. Так что, была бы голова, а пуля всегда найдется.

Кто сказал, что ночью рождаются светлые мысли? Ночь порождает тьму. Непроницаемую, липкую, холодную...

С мужиками Артемий собрался опять в непроглядную темень, опять глушили самогон и на чем свет костерили врагов народа. Решили действовать слаженно, скоро и без шума.

– А хорошо было, помнишь? Нет, не хорошо. Я переживала тогда. Господи, думаю, дура я, дура несчастная, что же это я делаю. Грех-то какой. А ты мне после: "Все, Варюха, моя ты на веки вечные". Помнишь?
– шептала Варвара, прижавшись к мужнину теплому плечу.

– Глупая, - крепче стиснул жену Степан.
– У меня эта ночь всю жизнь вот тут, - положил он ладонь на сердце.
– И даже когда ты... это... ну сердилась, что ли, я верил, не со зла, что любишь ты меня. Ведь любишь? спросил, заглядывая в глаза.

– Степка-Степка, - Варя всхлипнула, - проходит жизнь, бежит - не остановишь. Вернуть бы все, все сначала бы... Не-ет... Сначала никак. Теперь уж как есть. Пусть будет как есть. А ты и не спрашивай, люблю ли. Всегда любила. Вот только справиться с думами своими не могла. Думы, они, не спрашивая, приходят и за сердце хватают. А отпустить никак не хотят. Нет, нет, нет. Все. Покончено. А ведь и правда, дура я несчастная, - Варвара притянула голову мужа к себе, прижала губы к его глазам, щекам, нашла своими губами его губы и затихла, счастливая.

Рассвет еще не зачался. Тишина окутала маленькую спальню, в которой слышалось лишь шуршание тараканов, да шорох мышей за прорвавшимися обоями. Где-то там, в комнате сына, кукушка робко кукукнула пару раз, и хлопнула дверца в крохотном домишке, надежно упрятав свою жилицу.

Стук раздался откуда-то издалека. Сначала слабый, потом все сильнее и сильнее.

– Отец, стучат, вроде, - спросонья крикнул из своей комнаты Костя.

– Ну да, стучат, - испуганно открыв глаза, толкнула Варвара мужа в бок.
– Слышь, Степ?

– А? Чего?
– не понял Степан.
– Чего говоришь?

– Стучали, говорю. К нам, что ли?

– Хозяева-а!- раздался прямо под окном чей-то знакомый голос.
– Черт бы вас побрал! Открывайте, мать вашу, свои пришли.

– Господи, Артемий никак, - перекрестилась Варвара.
– Чего это принесло его в экую полночь? Аль беда стряслась? Погоди ты, нехристь, не тарабань, сейчас откроем, - прокричала она

Артемий еще раз нетерпеливо стукнул в окно, потом слышно было, как он, матерясь и переговариваясь с кем-то, зачавкал раскисшим снегом по направлению к крыльцу.

– Степушка, неспокойно мне. Зачем Артемий пожаловал, непонятно. Небывало, чтобы он по ночам к нам шастал.

Сердце Варвары заныло. Уж не тот ли случай в переулке, возле дома Артемия, подтолкнул его на какое-то недоброе дело? Степану она тогда ничего не сказала, неловко говорить было. Теперь жалела.

– Я открою, лежи - погладил Степан жену.
– Ну, чего ты так всполошилась. Мало ли чего могло случиться. Лежи. Я сейчас.

Степан подтянул кальсоны, путаясь в рукавах, накинул рубаху, сутулясь и покашливая, пошлепал в сени. Беспокойство жены передалось и ему. В самом деле, чего это не спится Артемию. Ладно, к чему зря волноваться, разберемся. Он чиркнул спичкой в темных пахнущих мышами сенях, слабо осветив массивные двери и чертыхаясь, загремел засовом.

– Ты что, Степка, как баба, возишься, - нервничал по ту сторону Артемий.
– Ты бы поживей, на ветру-то зябко стоять.

– Обождешь, - буркнул Степан, продолжая возиться с засовом.

Артемий с Кирей и Митяем были изрядно навеселе. От них разило водкой, луком и еще черте чем. Взгляд Артемия был тяжел, на скулах бегали желваки, весь вид его был какой-то взъерошенно-пугающий.

– Здорово, Степка, не заморозил, чуть, - протянул он руку.
– Чего не здоровкаешься, - глянул исподлобья на Степана, - или гостям не рад?