– Кобель ты, а не мужик, - с силой оттолкнула Артемия Варя.
– А Галке я точно скажу, - бросила она ему в лицо и быстро шмыгнула в комнату.

– Ну, погоди, краля, попрыгаете вы у меня, - прошипел Артемий и шагнул следом за Варварой.
– Вот я вам и хозяйку привел, - как ни в чем не бывало, широко улыбаясь, пробасил бывший красный командир, весело глядя на раскрасневшихся гостей.

Глава 16

Степан с трудом оторвал от подушки голову:

– Сынок, - слабо позвал он, - сынок, водички бы мне.

Сын принес огромную кружку квасу и протянул отцу:

– С добрым утром, батя. Хорош же ты был вчера.

– Да-а, встретил новый год... Не подрасчитал я что-то. Черт, голова как гудит. Хорошо, что смена у меня вторая, - плох я совсем. Мать где?

– На работе. Сегодня у них в столовой высокое начальство какое-то будет. Директриса сказала - пораньше придти надо, - присел на краешек кровати Костя.

– Мать-то ругалась, небось, на меня?
– спросил Степан, растирая виски.

– Да нет... Батя, - сын опустил голову, - я спросить тебя хочу. Ты зачем вчера Иосифа Виссарионыча ругал? Разве это хорошо?

Степан поднял на сына выцветшие голубые глаза и удивленно уставился на него.

– Разве это хорошо?
– упрямо повторил Костя.

– Мал ты еще, сынок, - вздохнул Степан.
– Не время нам с тобой о политике толковать, подрасти сперва.

– Я и так подрос. Я знать хочу, батя. Я ведь вижу все. Почему многие Сталина готовы на руках носить, а ты... Он же наш вождь, батя, мы жизнью ему теперешней обязаны, - Костя с вызовом посмотрел на отца и упрямо тряхнул русыми кудрями.
– Я ведь знаю, ты в революцию красноармейцем был, мне мать рассказывала, значит, ты за Ленина воевал, за Сталина, значит.

Степан улыбнулся и потрепал сына по щеке:

– Придет время, и ты все поймешь, сын, - устало сказал он.
– Погоди, может, мы с тобой еще и потолкуем. А пока ступай, уж больно плохо мне. Вздремну, пока время до смены есть.

Степан отвернулся к стене и сомкнул тяжелые веки. "Ишь, сын-то вырос, оказывается, - удивился он.
– Давай, мол, говори мне о Сталине и все тут. "Он же вождь наш, - передразнил мысленно Степан сына.
– Вождь, как вошь ерепенится, да кусается, а толку от этого, что от козла молока. Во-ождь! А что хорошего я могу сказать об этом вожде? Вот, к примеру, Артемия взять. Стоящий мужик. Уж он-то точно знает, как жить по-правильному и что такое Иосиф Сталин. Как он вчера взбеленился на меня, когда я кукиш показал".

Степан запутался окончательно. В себе, в Варваре, в жизни вообще. Он помнил себя солдатиком в драной шинельке, наивным, глупым, но горячо верящим в какие-то светлые идеалы, ради которых шел с винтовкой наперевес и стрелял в тех, кто, как ему тогда казалось, был куском отжившего, жестокого прошлого. Он понимал, что первые годы должны быть трудными, - без этого никак. Но сколько уже лет прошло, а светлого будущего, о котором мечтали, не наступило до сих пор. Так Степану казалось. Странные вещи творились в государстве. Люди были похожи на мышей. С одной стороны все, вроде, шло прекрасно: люди-мыши жили одной большой дружной стаей, копошились во благо других, заботились о ближнем, но, с наступлением сумерек, разбегались по своим норам и затихали там, боясь шелохнуться и дрожа за свою шкуру, на которую шла охота извне. Охота страшная, не на жизнь, а на смерть. И попробуй пискнуть погромче, и не дай бог, если писк твой будет на полутон выше, или, хуже того, не понравится стае, тогда - конец: тот, кто во главе стаи, разорвет, выпьет всю кровь и места сырого не оставит.

Смешно сказать, говорят, что промышленность Советского Союза заняла первое место в Европе и второе в мире. Что сельское хозяйство - самое крупное и самое механизированное во всем мире; говорят, что в нынешнем году под предводительством вождя, учителя и друга Иосифа Сталина народы СССР добьются новых, невиданных еще побед во славу могущества своей родины. А почему нигде не говорится о том, что кругом беспросветное пьянство, обман и, что самое страшное, поголовное истребление народа, который трудится именно "во славу могущества своей родины".

Шушукаться по углам было не в натуре Степана. Он привык, еще с тех самых горячих молодых своих лет, резать напрямик правду-матку. Теперь же получается так, что вся борьба за честность и справедливость - коту под хвост. Получается, что теперь он, Степан, должен сидеть в уголке и ворчать в кулачок. За что же тогда убивали в кровавом семнадцатом? "Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем...". И кем стали мы? Трусливым стадом, преданно глядящим в глаза кривде?", - мучался вопросом Степан.

Но больше всего терзался он натянутыми отношениями с Варюхой. Его чувство к ней с годами не утихло, напротив, стало более крепким, но что-то сломалось в их жизни, чего-то не понимал Степан в своей жене. Временами она была как тогда, много-много лет назад, ласковая, нежная, заботливая, с веселыми ямочками на щеках, а временами замыкалась, уходила в какой-то только ей ведомый мир, неделями молчала, отворачивалась ночами... Но он же мужик, нормальный крепкий мужик, которому любо доброе слово и сладкое прикосновение. Он и пить-то последнее время начал от безысходности, от того, что стал крепко сомневаться в себе - для чего он живет, и кому он нужен в этой жизни.