Зато мосточек, тянувшийся от Степана к Варваре, с каждым днем становился все более прочным - встречались Варя со Степаном теперь часто. И хотя их миропонимание во многом расходилось, это не мешало им, однако, и какая-то притягательная сила влекла их друг к другу все сильнее и сильнее.

Отъезд оттягивался. Бесконечные важные дела не позволяли уехать, оставив их неоконченными, но было давно ясно, что оставаться в России небезопасно. Беспощадно, словно по чьему-то указу, грабились монастыри и церкви, сотнями, как уток на охоте в удачный сезон, расстреливали представителей интеллигенции, буржуазии, духовенства. Расстреливали жестоко, и было такое чувство, что хотят вытравить весь цвет нации, вырезать под корень тех, кто не приемлет большевистскую Россию с ее новыми, утопическими законами.

Теперь уже Варя жалела, что дала свое согласие на отъезд. За короткое время она сильно привязалась к Степану, и разлука представлялась ей чем-то ужасным. До сих пор она молчала и не говорила о скорых изменениях в их жизни, но понимала, что рано или поздно должна будет это сделать. Варя долго готовилась к разговору, а вышло все как-то само собой, просто взяла и выпалила - то ли подсобил пасмурный ветреный вечер, то ли горькая эта тайна устала сидеть взаперти.

– Степ, - сказала она, глядя, как ветер гнет за окном деревья, - Степ, скоро нам придется с тобой расстаться. Надолго, Степ. Навсегда.

– Не понял, - поднял голову Степан и отложил в сторону починяемый сапог.
– Ты что, хочешь сказать, что я не пара тебе? Живу в хибаре, сам чиню обувку.

– Да подожди ты, - не дала ему договорить Варвара.
– Уезжаем мы. Далеко уезжаем. Когда - точно не скажу, но очень скоро.

Степан сидел какое-то время, не шевелясь. Ему казалось, что Варя шутит. Какой отъезд? Он не слышал об этом ни от Константина Николаевича, ни от Вариных братьев. И потом, как же он? Он что, ничего не значит для нее?

– Не понял, - снова повторил Степан.
– В Москву что ли? Куда, куда уезжаете-то, зачем?

– За границу, Степа, - сказала Варя, не отрывая взгляда от окна. Ей хотелось плакать, но она больно кусала губы, чтобы не выдать своего состояния.

– Погоди, зачем за границу?
– Степан слушал ее в полном недоумении, до него никак не доходил смысл Вариных слов.

– Нельзя нам здесь оставаться, ты сам об этом прекрасно знаешь. К владыке Антонию и моему отцу давно приглядываются. Братья тоже будущие священнослужители, значит и им здесь будет несладко, да и ты можешь пострадать, когда твои друзья узнают, с кем водишь знакомство.

– Ерунду ты говоришь, Варька, мои друзья не изверги. И потом, может твоему отцу придти и повиниться?
– неуверенно проговорил Степан.

– Да в чем же виниться, Степа? В чем вина отца, братьев, моя? Мы никому не сделали худого. В чем вина? В том, что мой отец всю жизнь учил нас, детей, да и не только нас, добру и справедливости?
– вспыхнув, гневно посмотрела на Степана Варвара.

– А, а-а, - растерялся от ее взгляда Степан, - а как же я?

Он вскочил с табурета, опрокинув его, схватил Варю за плечи и повторил:

– А как же я? Я ведь люблю тебя, Варька, - вырвалось у него.
– Я, между прочим, никуда не пущу тебя. Слышишь? Никуда!

Неожиданно он притянул Варю к себе, нащупал своими губами ее послушные губы и замер в долгом неумелом поцелуе.

У Вари закружилась голова, никогда еще ей не было так хорошо. Она закрыла глаза и наслаждалась своим первым поцелуем, пока ей хватало воздуху. Потом слабо оттолкнула Степана и, зардевшись, прошептала:

– Ты чего, Степа? Нехорошо это.

– Варька, мне плевать, что скажут мои друзья, когда узнают обо всем. Понимаешь? Плевать! Я просто люблю тебя и все. Понимаешь? И не хочу потерять тебя, слышишь ты, глупая девчонка?!

Варя вдруг бросилась Степану на шею и громко, по-девчоночьи, расплакалась:

– Степка, а я как буду там, без тебя?- глотая слезы, дрожала она всем телом.
– Я ведь тоже люблю тебя. Сильно-сильно. И всегда буду любить и никогда не забуду.
– Варя слегка отстранилась от Степана, посмотрела на него и, вновь уронив голову ему на грудь, заплакала еще горше.

Слезы ручьями катились по щекам, она не хотела вытирать их, ей надо было выплакать всю боль: боль за себя, за отца, за братьев, за Степана, боль за родину свою.

Степан крепче прижал Варю к груди и гладил ее мягкие, пушистые волосы. Он не знал, как утешить ее. Ему самому хотелось завыть от безысходности, как загнанному волку. Он взял девушку за подбородок, заглянул ей в глаза и увидел, как в них бьется боль, его или Варина, или их общая, но такая горькая и такая неразрешимая.

– Варюшка, давай поженимся, - вдруг предложил он.
– Поженимся, и тебе не придется ехать. Всю жизнь тебя на руках носить буду. Варюшка, Варюха моя ... Он целовал ее безучастные теперь губы, гладил ее взъерошенные волосы, а она смотрела, сухими уже глазами куда-то мимо, и не отвечала Степану ни на его слова, ни на ласки. Что-то надорвалось, что-то сломалось в ней, видно выплакала она вместе со слезами всю самое себя.