Они шли городской улицей, сверкающие, как два медных гривенника.

От волнения Константин беспрестанно покашливал и каждую минуту дергал полы своей черной наглаженной рубахи.

– Успокойся, я сам боюсь, - толкал его в плечо Николай.

– Шура говорила, что отец так сердился, передать нельзя, - вздыхал Константин.

– Ну, сердился. Посердится - отойдет.

Они громко постучались в дверь и, услышав "войдите", робко вошли в горницу.

– Можно ли? Здравствуйте, - стараясь казаться смелым, почти прокричал Николай.

– Здрасьте, здрасьте, - Василий восседал на стуле посреди комнаты, закинув ногу на ногу и теребя себя за подбородок.
– Проходите, коль пришли.

Шура стояла, прислонившись к стене, не поднимая на вошедших глаз. Ей казалось, что сердце, как колокол на городской колокольне, бьется так, что все присутствующие слышат его гулкие удары.

– Давайте сразу к столу, - засуетилась Татьяна.

Она расставила табуреты и, легонько подтолкнув гостей, загремела посудой.

Константин с Николаем неуверенно сели. Все слова, приготовленные ими для такого случая, улетучились куда-то под пристальным взглядом Шуриного отца.

– Что ж молчите, женихи? Я думал, вы посмелее будете?
– строго взметнул взгляд Василий.- Ладно, давайте для храбрости, - откупорил он зеленого стекла бутылку. Разлив всем по рюмкам и чокнувшись с Татьяной, первый выпил, громко крякнув и закусив соленым огурцом.

Кровь быстро заиграла на его лице, он повеселел и, впервые улыбнувшись, подмигнул лукаво:

– Так что, женихи, давайте хоть о погоде поговорим, что ли.

Николай пригладил рукой волосы, улыбнулся беспомощно и почему-то посмотрел на Тоню, словно ища у нее поддержки.

– А что, погода хорошая. Наверное, именно тогда, когда в природе все цветет и благоухает, - начал он пафосно, - зарождается в человеке нечто неземное. Одни говорят, любовь - это зло, другие - что любви нет вовсе, а я говорю, вот она, любовь, перед нами, - закончил красиво Николай, и рукой указал на Константина и его невесту.

– Как говорится, ваш товар - наш купец, -продолжал он.
– Скажу наверняка, купец стоящий. А дорого ли вы свой товар цените?

– Обожди, паря, - оборвал Николая Василий.
– Я хочу послушать, что сам "купец" сказать может.

– А я не знаю, что мне сказать, - неуверенно проговорил Константин.

– Лишь одно я знаю точно, что люблю вашу дочь. Люблю так, как никого

никогда не любил. Конечно, вы правы, осуждая нас за столь скоропалительное решение, но я хочу пообещать вам, что Шурочка будет самым счастливым человеком.

Потом Костя рассказал о своем детстве, о том, как осталась его мать одна с малыми ребятишками на руках, как хлебнули они без кормильца горя, как вырастила она троих сыновей, подрабатывая просвирницей в церкви, где служил ее муж, выучив и поставив сыновей на ноги...

Говорил он долго. Шура так и не подняла глаз на своего жениха, но чем дольше он говорил, тем увереннее она себя чувствовала и чувствовала, что отец становится все более и более расположенным к Константину.

– Вот, пожалуй, и все, - закончил тот.
– Я не знаю, смогу ли добавить к этому еще что-то. Да, наверное, и не стоит. Ваше право, отдавать за меня свою дочь или нет. Но если не благословите вы нас, как дальше жить мне, я не знаю.

За столом стояла сковывающая тишина, и лишь комар, невесть откуда взявшийся, пищал над ухом то у одного, то у другого. Мать тихонько вытирала слезы. Она уже успела полюбить своего будущего зятя. Вспомнила Татьяна, каким было ее сватовство: не говорил ей Василий ласковых слов, не уговаривал отца, не обещал, что сделает ее самой счастливой. Сговорившись о свадьбе с ее родителями, он пришел в их дом, уверенно взял тихую Таню за руку и сказал, что теперь она будет его.

Отец вдруг громко забарабанил пальцами по столу, покрутив в руках ложку, вновь положил ее на место, потрогал неуверенно кончик своего носа и наконец выдавил из себя:

– Н-да... Любишь, значит... Шурка, ведь она такая, что не любить-то ее нельзя. Ты прав, не нравится мне, что больно уж скоро вы решение приняли, да куда теперь деваться. Люблю ведь я ее, Шурку-то мою, и не хочу, чтоб ей в жизни плохо было. Береги ее, - Василий поднял рюмку, посмотрел ее на свет и продолжил, - люби ее, не обижай... Шурка, ведь она такая, что не любить-то ее нельзя, - повторил он.

Шура бросила взгляд на маму и увидела ее глаза, полные слез. Та теребила свой платок, съехавший с головы, и не замечала, как слезы струятся и струятся по ее щекам.

– Вот и выросла дочь, - всхлипнула Татьяна.
– А чего плакать, доля наша такая, - постаралась успокоить себя.

Потом, проглотив слезы и откашлявшись, затянула своим высоким голосом старинную девичью провожальную песню:

Ой, кумушки, подруженьки,

Вы зачем поздно приехали,

О чем раньше не съезжалися,