Но если найдутся технари и слесаря, которые заменят тележку шасси, что маловероятно, то и тогда он вынужден будет пойти на серьезные нарушения: он полетит на неисправном самолете без подписи в карте "Вылет разрешаю" и без слов РП (руководителя полетов): "Взлет разрешаю!" - так как никто не захочет идти на зону. Все умоют руки и будут говорить об отсутствии карт и магнитофонных записей.

А если самому не садиться за штурвал? А что, если полетят другие и случится ТАП, что весьма вероятно: лететь-то ведь придется с выпущенными шасси, и левая нога может отвалиться. Во всяком случае, так говорит хитромудрый механик и сует в нос фотку разрушенного узла навески. Тогда авиационная карьера также закончится: никто тебе руки не подаст, как Иннокентию Б., по кличке Князь, о котором раньше говорили только хорошее. Однако пришли другие времена: если теперь человек ведет себя недолжным образом, окружающие "входят в положение", чтобы самим в случае чего не останавливаться перед нарушениями законов чести, несколько устаревших. На Западе над нашими дурацкими законами чести только смеются.

И все-таки вылезать из мешка время от времени приходилось.

Он вылез - "наука" была на вахте, слышался чирикающий сигнал аэрологического прибора, запускаемого в атмосферу; шипела поземка. Он, запутавшись ногами в брезенте, покрывающем оленьи шкуры на полу, едва не сшиб горящую для тепла газовую плитку и выругался. Вышел в розовый свет, затопивший пространство; только в тенях торосов оставалось воспоминание фиолетового вечера, когда тусклое солнце касалось горизонта и сыпало красную чешую до самого лагеря.

Он едва не наткнулся на указатель: "Мужской туалет - 7 метров; женский - 2176 километров".

– А шли бы вы с вашими шуточками!
– проворчал он и подумал о бананово-лимонном Сингапуре, о розовом море и таких миленьких шоколадных чебурашках, рядом с которыми чувствуешь себя Геркулесом.

Страдания КВСа - пусть даже из-за благ земных - несколько облагородили его лицо; не было теперь в нем той замкнутой твердости, свойственной международникам, чья карьера еще вчера всецело зависела от умения молчать.

* * *

Ночью ему приснилась огромная крыса, глядящая на него в упор, а потом писк и скрежет. Он так и не разобрался, крыса ли пищит или кто-то невидимый. И проснулся. Не началась ли подвижка льдов? Однако дежурный по лагерю не давал сигнала тревоги.

Потом он вспомнил детство, когда, лежа в постели, рассматривал то, что можно видеть с закрытыми глазами: огненные змейки, цепи - и все это плывет и отскакивает при моргании на прежнее место в плавящихся разноцветных потеках.

В палатку зашел механик с лицом цвета баночного колбасного фарша и маленькими, плутоватыми глазками - он получил "политическое убежище" в палатке гидрологов.

– Здравствуй, капитан, - сказал он, зная, что КВС любит это, на западный манер, обращение.

Мешок зашевелился, закашлял, и КВС, не откидывая клапана, поглядел на механика одним, довольно злым, глазом; теперь в мнимо заискивающей манере гостя он видел насмешку.

– Что скажешь?
– спросил КВС неуместно твердым голосом.

– Ероплан летит, мой капитан.

КВС вылез из мешка по пояс:

– Кто на борту? Комиссия?

– Крестинин-старший.

– Чего ради? И вообще, кто он такой? Ведь он - никто.

– Еще Махоткин.

– Час от часу не легче! Что они понимают в современной технике? Они летали на Р-5, они - визуальщики. Где Комаров?

– Его на борту нет.

– А инженер отряда?

– Отсутствует.

– Как это понимать?

Механик пожал плечами. Он делал печально-озабоченный вид единственно из сочувствия КВСу, а не страха ради командирского: бояться ему было нечего, кроме какой-нибудь новой авантюры, куда его наверняка попытаются втянуть.

– Чего молчишь?

– Если едет Иван Ильич, - сказал механик, который имел более разнообразный опыт жизни, чем молодой КВС, - то жди авантюры, мой капитан.

– Что он может сделать?

– Все, что угодно.

– Да, бояться ему нечего, - согласился КВС.
– Пенсионер, кругом свои люди, сынок - начальник базы.

– Он был авантюристом до рождения начальника базы. Я думаю о другом. Почему не летит наш инженер? Впрочем, я его понимаю.

– Что понимаешь?

– Сейчас слесаря сделают работы на уровне самодеятельности, как в каменном веке...

– Как это?

– Очень просто. Был в тридцатые годы летчик Бабушкин, он был на льдине с челюскинцами. Он выстрогал из деревяшки ногу шасси для своего ероплана и улетел на материк. Наши сталинские соколы той же породы. Подцепят собачью нарту для парирования крена...

– На деревянной ноге мы не улетим.

– А если и улетим, то начальство спишет это самое дело на глупость стариков.

– Какое еще дело?

– ТАП.

– Кто будет поднимать самолет в воздух?

– Ты, конечно, мой капитан, если вовремя не спрячешься. Прятаться лучше под кровать или под брезент.
– Механик показал на пол.

– Но я лично заинтересован в том, чтоб самолет перегнали.

– А я думаю, что лучше быть пять минут трусом, чем всю жизнь мертвецом.

– Кому тогда поднимать самолет?