* * *

– Чем обрадуешь, друг Иван?
– спросил КО Комаров, когда в кабинет без доклада вошел Иван Ильич Крестинин.

– Надо перегнать шестьдесят шестую...

– Да? А я и не знал.

– Плохо, что не знал.

Комаров подумал, что Иван Ильич на правах старинного приятеля явился единственно ради того, чтобы поиграть у него на нервах. Его лицо цвета красного кирпича (о таких говорят: морда кирпича просит) стало свекольным под аккуратным белым ежиком.

– И это все?
– спросил он.

– Нет.

– Что еще?

– Я перегоню ероплан.

– Ты шутишь?

– Вроде бы нет.

– Может, тебя кто-то попросил об этом? Может, чего-то пообещали? кинул наводящий вопрос Комаров.

– Никто ничего не обещал. Просто я перегоню. Вот и все.

На неподвижном лице КО, эмоции которого выражались только оттенками красного спектра, на этот раз шевельнулось что-то похожее на надежду: скажи такое кто-нибудь другой, Комаров бы и слушать не стал - времени жалко, - но Иван Ильич никогда не был замечен в пустословии и, если память не изменяет, выкручивался из самых рискованных ситуаций. В Антарктиде только благодаря ему Комаров не повторил последний подвиг Чкалова. Но великий летчик нашего времени крутился в зоне аэродрома, а они остались бы в горах Антарктиды, куда ни одна собака не сунулась бы за их останками.

– Мой инженер не пойдет на риск даже за крупный гонорар, - вздохнул Комаров.
– И я его понимаю. Оповестил АТБ - у базы энтузиазм равен нулю. Твой сынок - малый умный... Технарей, правда, и слесарей дает, но они выступают как частные лица - вольнонаемные. Если что случится, он умоет руки.

– Знаю.

– Твои действия?

– Сперва твои... это... действия. Инженера отправляй в отпуск, сам тоже. Меня оформи временно инженером...

– А командир?

– Махоткин.

– Рискуете.

– Мы того... отрисковались.

– Молодцы! А если не сыграете в гроб, будете говорить, что Комаров струсил.

– Мы... свое отговорили. Можем и помолчать.

– Но нет ничего тайного...

– Если хочешь, будь в комиссии по списанию аэроплана. Комиссия ведь едет списывать?

– Ну и что? Поедет, конечно.

– Задержи всех в Ванкареме. Отдохните там денек. Водки попейте.

– А ты и Махоткин?

– Полетим на лед.

– Что затеяли? Повторить подвиг Челюскинской эпопеи? На место гибели "Челюскина" летали, помнится, тоже из Ванкарема? Но вас звезды не ждут. Разве что гонорары, - намекнул он.

– Много говорим.

– Ладно. Что мне делать?

– Немедленно выпиши мне командировочное удостоверение. Без него и на завод не пустят.

– Дальше?

– Ты в понедельник летишь с комиссией и делаешь... это... маленькое изменение маршрута: летишь в Энск.

– И что?

– И садишься на заводской аэродром.

– Слушаю.

– Я там буду ждать вас с тележкой... Загружаемся, летим на лед.

– Если даже вы и замените на ероплане тележку, экипаж не обязан на нем лететь. Рисковать башкой никто не обязан.

– Там будет видно.

– И будет прав: ведь узлы навески тележки наверняка вывернуты при ударе о торос. Сама тележка весит полторы тонны. Прибавь сюда скорость набегающего потока. Ведь шасси убирать нельзя. Представляешь, какая будет сила сопротивления?

– Пиши удостоверение и приказ о моем назначении.

– Ты меня, Иван, в гроб вгонишь. И сам сыграешь в ящик.

– Не бойся. Смерть - это не страшно.

– Ты знаешь, что такое полет с выпущенными шасси? Самолет вверх никак не лезет, хоть сдохни. Разгоняешь в горизонте, подрываешь...

– Зато на посадку пойдет хорошо.

– А Махоткин?

– Он привезет техников и слесарей.

– Ты хочешь сделать из него технаря?

– Он все умеет. Но ты введи его в комиссию. Он временно КО.

– Ну и самодеятельность!

– Пиши бумаги.

– У меня нет денег даже на твой билет, а служебного дать не могу. Сегодня воскресенье! Никого нет.

– Мне положен льготный. Деньги есть.

– А в Энске?

– Есть свои люди. Хватит говорить. Вылет через двадцать минут.

– А билет?

– Вот.

Иван Ильич показал билет, вложенный в паспорт.

– Погоди. Не все обдумано.

– Все обдумал. Прощай, Толя.

"Ну, если обдумал, то ладно".

Иван Ильич обладал нечастым даже в авиационной среде свойством соображать, когда нет времени на размышления, а за спиной уже скалится курносая и слышен "шепот звезд".

"Он одинаково медленно соображает что на земле, что в воздухе", шутили летуны, чтоб как-то оправдать свою некоторую нервозность в гробовых ситуациях.