– Закатывает истерику или показывает презрение.

– И все у них в ажуре, на кривых оглоблях к таким не подъедешь. Знаю таких. Воруют, гадят, а все чисто. И все знают, что негодяи, а они и сами не скрывают этого.

Борис Борисычу, казалось, доставляло удовольствие говорить с Серафимовной - неважно о чем.

– Она как в крепости. Ее тронуть - себе дороже будет.

– Может, ее... того?
– Борис Борисыч засвистел.
– Воздух свежее будет.

– Ладно шутить!
– отмахнулась Серафимовна.

– А я тебе говорю: за базар надо отвечать... Однажды прочитал книжкукент дал - называется "Преступление и наказание". Чуть со смеху не умер обхохотался.

– Чего там смешного?

– Там один малый грохнул старуху. Старуха, замечу, омерзительнейшаякак твоя Сонька. И потом шестьсот страниц мучился, переживал. А чего страдать? Для меня удушить такую Соньку - что муху прихлопнуть. И в голове об ней ни малейшей мысли.

– Уж не хочешь ли ты взять Соньку на гоп-стоп?

– Дело пустячное. Дай адресок и фотку, чтоб путаницы не вышло.

– Ну ты даешь!

– Вообще-то я ее видел. Ее ни с кем не спутаешь. Разве что с Боннэр.

– Как ты это сделаешь?

– Не твое дело.

Серафимовна положила руку на плечо Борис Борисыча и горячо заговорила, ее при этом разбирал смех:

– Слушай, отец родной! Я грех на душу брать на хочу - хватает грехов. Но не хочу, чтобы она считала всех нас придурками, которые не способны ей ничем ответить. Из страха. Она ведь и в гробу сделает кому-нибудь гадость. Не сможешь ли ты испортить ей сантехнику? Ну, чтоб в дерьме захлебнулась? А то она всю жизнь сплошь в белом.

– Трубопроводы?

– Вот именно! Тогда она займется наконец делом - у нее не будет времени гадить другим. Понимаешь?

– Какой у нее этаж?

– Первый с решетками.

– Вечно ты мне усложняешь жизнь, - вздохнул Борис Борисыч.
– Придется изучать сантехнику, собирать инструмент... Надо, наверное, сделать так, чтобы полетели трубы, замурованные в стены. Тогда придется и стены долбить.

– Так, так!
– обрадовалась Серафимовна.
– Тебя будут благодарить тысячи людей. Нет, миллионы!

– Надо разработать операцию. Я часто разрабатывал операции. Моя башка много стоит! И еще. Дай-ка адресок этого Сени.

– Хочешь поговорить с ним?

– Посоветую, что надо старших уважать.

Серафимовна написала адрес и телефон.

Борис Борисыч поглядел на бумажку, потом щелкнул зажигалкой.

– Ну ты даешь! Как шпион, - восхитилась Серафимовна.

– Без меня вам никакого житья не дадут. А может, Соньку твою того?спросил Борис Борисыч с надеждой в голосе.
– Это проще. И хлопот меньше. Одна маленькая веревочка.

– Нет, нет!
– горячо возразила Серафимовна.
– Пусть поплавает в дерьме.

– Озорница ты моя!
– пустил Борис Борисыч добрую отеческую улыбку в сторону Серафимовны.

Борис Борисыч был "прошляк" - давно ушел в тину. Некоторые считали, что он - "гнутый", то есть, вор сломленный. Но с начала так называемой перестройки, когда только ленивые не крали и не грабили, он вышел на свет Божий и стал потихоньку осматриваться. Пришел к выводу, что главное ворье в наше время - вчерашние учителя марксизма-ленинизма и секретари, начиная с первого. Но третьи - злее: им в свое время недодали. То есть большевички перестали косить под "ум, честь и совесть" и занялись тем, к чему имели призвание - к крутому криминалу, к которому стремились и ранее.

Борис Борисыч терпеть не мог беспредельщиков, чьи хари мелькали на экране телевизора, которым они безраздельно владели. А сколько их вне телевизора?

Эх, организовать бы бригаду! Впрочем, говорят, уже имеется бригада из афганцев и чеченцев, которые занялись беспредельщиками. В том числе и виновными в развязывании войн.

* * *

Показалась полоса, перехваченная снежными передувами и занятая полузанесенным самолетом с опущенной плоскостью и вывернутой ногой.

Авиатехники и слесаря торопливо возводили из привезенного бруса сруб под шаровой опорой крыла для домкрата.

Махоткин подумал: "Понятно. Домкратом будут приподнимать плоскость и подсовывать все новые и новые брусья. А на Западе давным-давно придуманы надувные подъемники, которые ничего не весят. Ладно. Ничего".

Он решил оставить свою иронию, за которую успел отсидеть четырнадцать лет. Хотя теперь полная свобода говорить все, что взбредет в голову. Но не дай Бог коснуться серьезного.

Иван Ильич попросил тракториста начать подготовку взлетной полосы.

– Не рановато?
– возразил тот по привычке тянуть выполнение любого "ценного указания", так как у нас семь пятниц на неделе.