Шрифт:
Метробий, несколько смущенный этим появлением, спросил:
— Да.., прекраснейшая Эвтибида.., я желал бы, я хотел бы… Кому адресовано это письмо?
— Ты еще спрашиваешь?.. Луцию Корнелию Сулле.
— Ах, клянусь маской бога Мома, — не будем спешить с нашими решениями, дитя мое…
— Нашими?. Причем здесь ты?..
— Но да поможет мне великий всеблагой Юпитер!.. А если Сулле не понравится, что вмешиваются в его дела?.. Если вместо того, чтобы обидеться за свою супругу, он обидится на доносчиков?.. И если, — что еще хуже, но вероятнее всего, — он решит обидеться на всех?..
— А что мне до этого?..
— Но.., то есть.., вот.., моя девочка.., если для тебя ничего не значит гнев Суллы.., он очень важен для меня…
— Да кто о тебе думает?
— Я, я, Эвтибида прекрасная, любезная людям и богам, — сказал с жаром Метробий, — я, так как я очень крепко люблю себя!
— Но я не упомянула твоего имени.., и во всем, что может произойти, ты будешь совершенно в стороне.
— Понимаю.., очень хорошо.., но видишь, моя девочка, я задушевный друг Суллы уже тридцать лет.
— О, я знаю это.., даже более задушевный, чем это нужно для твоей доброй славы…
— Это не важно.., я знаю этого зверя.., то есть человека.., и при всей дружбе, которая меня связывает с ним столько лет, я знаю, что он вполне способен свернуть мне голову, как курице… Я уверен, что он прикажет почтить меня самыми пышными похоронами и битвой пятидесяти гладиаторов вокруг моего костра. Однако, к несчастью для меня, я уже не буду в состоянии наслаждаться всеми этими зрелищами..
— Не бойся, не бойся, — сказала Эвтибида. — с тобой не случится никакого несчастья.
В эту минуту вошел в триклиний раб в дорожном костюме.
— Помни мои наставления, Демофил, и нигде не останавливайся до Кум Слуга взял из рук Эвтибиды письмо, положил его между курткой и рубашкой, привязав его веревкой вокруг талии, затем, поклонившись госпоже, завернулся в плащ и вышел.
Эвтибида успокоила Метробия, который решил снова заговорить о своих опасениях. Сказав ему, что завтра они увидятся, она, вышла из триклиния и вернулась в приемную. Там Лукреций, держа в руке дощечку, собирался перечитать то, что написал.
— Извини, что я должна была оставить тебя одного дольше, чем хотела.., но я вижу, что ты не терял времени. Прочти мне эти стихи, ведь твое воображение может проявляться только в стихах.., и притом в великолепных стихах.
— Ты и буря, которая свирепствует снаружи, внушили мне эти стихи… Поэтому я должен прочесть их тебе… Возвращаясь домой, я их прочту буре.
…Ветер морей неистово волны бичует,Рушит громады судов и небесные тучи разносит,Или же, мчась по полям, стремительным кружится вихрем,Мощные валит стволы, неприступные горные выси.Лес, низвергая, трясет порывисто: так несетсяВетер, беснуясь, ревет и проносится с рокотом грозным.Стало быть ветры — тела, но только незримые намиМоре и земли они вздымают, небесные тучиБурно крушат и влекут, — внезапно поднявшимся вихрем.И не иначе текут они, все пред собой повергая,Как и вода, по природе своей, хоть и мягкая, мчитсяМощной внезапно рекой, которую, вздувшись от ливней,Полнят, с высоких вершин низвергаясь в нее, водопады,Леса обломки неся и стволы увлекая деревьев.Крепкие даже мосты устоять под внезапным напоромВод неспособны: с такой необузданной силой несетсяЛивнем возмущенный поток, ударяя в устои и сваи.Опустошает он все, грохоча под водою уноситКамней громады и все преграды сметает волнами.Так совершенно должны устремляться и ветра порывы.Словно могучий поток, когда, отклоняясь в любуюСторону, гонят они все то, что встречают и рушат,Вновь налетая и вновь; а то и крутящимся смерчемВсе захвативши, влекут и в стремительном вихре уносят.Эвтибида, — мы уже говорили — была гречанка и очень культурная, так что она не могла не почувствовать восхищения от силы и изящества этих стихов, тем более, что латинский язык был еще беден и, за исключением Энния, Плавта, Луцилия и Теренция, не имел знаменитых поэтов.
Поэтому она выразила Лукрецию свое восхищение в словах, полных искреннего чувства, на которые поэт, поднявшись и прощаясь с нею, с улыбкой ответил:
— Ты заплатишь за свое восхищение этой дощечкой, которую я забираю с собой…
— Но ты мне сам вернешь ее, как только перепишешь стихи на папирус.
Когда Лукреций ушел, Эвтибида пошла в сопровождении Аспазии в свою спальню, решив насладиться всей радостью мести. Однако к ее великому изумлению, удовольствие, которого она так страстно желала, не оказалось столь приятным, как она думала: ей даже казалось непонятным, почему она испытала такое слабое удовлетворение.
Она размышляла над тем, что сделала, и над последствиями, которые вызовет ее письмо; может быть, разъяренный Сулла постарается скрыть свой гнев до глубокой ночи, проследит за любовниками, захватит их в объятиях друг друга и убьет обоих.
Мысль о том, что она вскоре услышит о смерти и позоре Валерии, этой самоуверенной и надменной матроны, которая, несмотря на то, что была сама порочна, смотрела на нее сверху вниз; мысль о том, что она узнает о смерти этой лицемерной и гордой женщины, наполняла ее грудь радостью и смягчала муки ревности, которую она все еще продолжала испытывать Но по отношению к Спартаку Эвтибида испытывала совсем другие чувства. Она старалась простить ему его проступок, и ей казалось, что несчастный фракиец был гораздо меньше виноват, чем Валерия. В конце концов ведь он был бедный рудиарий., для него жена Суллы, хотя бы даже совсем некрасивая, должна быть больше, чем богиня; эта развратная женщина наверно возбуждала его ласками, чаровала и дразнила, так что бедняжка не в силах был сопротивляться… Так именно и должно быть, иначе как осмелился бы какой-то гладиатор поднять дерзкий взор на жену Суллы? Затем, завоевав однажды любовь такой женщины, бедный Спартак, естественно, настолько был увлечен ею, что уже не мог думать о любви к другой женщине. Поэтому смерть Спартака стала теперь казаться Эвтибиде несправедливой и незаслуженной.