— Пусть боги избавят тебя от мысли об этом!

— Пусть Юпитер пошлет тебе благополучие, и пусть защитит тебя Аполлон!

— Долгие лета могущественному Сулле! — закричали хором многие из гостей, поднимая чаши с пенящимся фалернским — Выпьем все за здоровье и славу Луция Корнелия Суллы Счастливого) — воскликнул своим ясным я звучным голосом Квинт Росций, поднимая чашу Все присоединились к этому возгласу, все выпили, а Сулла, ставший снова с виду веселым, обнимая, целуя и благодаря Росция, закричал цитристам и мимам — Эй, пачкуны, что вы там делаете?… Вы годитесь только на то, чтобы пить мое фалернское… Проклятые негодяи, пусть вас сейчас охватит вечный сон смерти!

Сулла еще не кончил своей площадной ругани, — он почти всегда был вульгарен и груб в своих речах, — а музыканты уже заиграли и вместе с мимами и танцовщицами пустились в пляску, полную комических движений и сладострасшых жестов.

По окончании пляски на средний стол, за которым возлежали Сулл и Росций, был подан орел в оперении, точно живой. В клюве он держал лавровый венок, перевязанный пурпуровой лентой, и на ней золотыми буквами были написаны следующие слова: «Sullae Felic, Eipafrodito», что означало: «Сулле Счастливому, любимцу Венеры». Прозвище «Эпафродит» было одним из наиболее приятных для уха Суллы.

Под рукоплескания гостей Росций вынул венок из клюва орла и подал его Аттилии Юветине, красивой отпущеннице Суллы, сидевшей рядом с ним; она вместе с другими женщинами из Кум, возлежавшими между мужчинами на обеденных ложах, составляла одну из главных приманок этой пирушки.

Аттилия Ювентина положила поверх венка из роз, уже украшавшего голову Суллы, лавровый венок и нежным голосом произнесла:

— Тебе, любимцу богов, тебе, непобедимому императору, эти лавры присудило восхищение всего мира.

Сулла вскрыл ножом живот и шею орла, и оттуда выпало большое количество яиц, которые были розданы пирующим. Каждый нашел внутри яйца зажаренного бекаса, приправленного желтым поперченным соусом Немного спустя был подан огромный пирог, наружная корка которого из теста и меда удивительно точно изображала круглую колоннаду храма; из пирога, едва он был надрезан, вылетела стайка воробьев, по числу пирующих. У каждого воробья на шее была ленточка, а к ней прикреплен подарок с именем того гостя, которому он предназначался.

Аплодисменты и смех встретили этот новый сюрприз, приготовленный искуснейшим поваром Суллы; погоня за птицами, тщетно пытавшимися улететь из запертой наглухо залы, шум, крики и гам продолжались долго. Шум прекратил Сулла Оторвавшись на мгновение от ласк Ювентины, н закричал:

— Эй! Сегодня вечером я в веселом настроении и хочу угостить себя и ваг зрелищем, которое не часто можно видеть на пирушках… Слушайте.., мои любимые друзья… Хотите в этой зале увидеть бой гладиаторов?

— Да, да! — закричали пятьдесят голосов, так как к этому зрелищу имели огромное пристрастие не только гости, но также цитристы и танцовщицы. Последние в восторге гоже ответили «да», не подумав, что вопрос к ним не был обращен.

— Да, да, гладиаторов!., гладиаторов!.. Да здравствует Сулла!.. Щедрейший Сулла!

Вскоре в зале появились десять гладиаторов. Пять из них были в одежде фракийцев, а другие пять — в одежде самнитов.

— А Спартак? — спросил Сулла Хризогона.

— Его не нашли в школе, вероятно, он у своей сестры. В этот момент в триклиний вошел запыхавшийся Спартак. Тяжело дыша, он приложил руку ко рту и приветствовал Суллу и его гостей.

— Я хочу оценить, Спартак, — сказал Сулла рудиарию, — твое искусство в обучении фехтованию. Сейчас мы увидим, чему научились и что знают твои ученики.

— Только два месяца, как они упражняются в фехтовании. Они еще немногое могли вынести из моего обучения.

— Увидим, увидим! — сказал Сулла. Затем обращаясь к гостям, он добавил:

— Я не ввожу новинки в наши обычаи, устраивая для вас бой гладиаторов во время пирушки, я только возобновляю обычай, бывший в силе два века тому назад у жителей Кампаньи, ваших предков, о сыны Кум, первых обитателей этой провинции.

Это утонченное варварство, эта обдуманная жестокость, эта безумная жажда крови, обнаруженная столь откровенно и с такой зверски спокойной душой, заставили клокотать от гнева сердце Спартака; он был страшно потрясен тем, что не желание большинства, а каприз одного только человека осудил десять несчастных юношей, рожденных свободными гражданами в свободных странах, драться, не питая друг к другу никакой вражды, и позорно погибнуть задолго до срока, определенного им природой.

Кроме этих общих причин негодования, одно частное обстоятельство усиливало в эту минуту гнев рудиария, — именно то, что на его глазах подвергался смертельной опасности Арторикс, молодой, необыкновенно красивый галл, которого он очень любил.

Устанавливая бойцов, Спартак очень тихо спросил Арторикса:

— А почему пришел ты?

— Уже давно, — вполголоса ответил Арторикс, — мы бросили между собой кости на право идти последним навстречу смерти, и я оказался в числе проигравших. Сама судьба хочет, чтобы я был среди первых десяти гладиаторов Суллы, которые должны сражаться друг с другом.