— Прости меня… Эвтибида… Я не знаю, что мне сказать.., что мне делать… Не покидай меня так, прошу тебя!

— Отойди, ради богов-покровителей Афин! — сказала куртизанка, гордо поднимая лицо и устремляя на Эномая глаза, полные негодования. — Отойди… Оставь меня в покое и дай мне в другом месте пережить мой позор, мое горе и нежные воспоминания о разбитой любви…

— О, никогда.., никогда!… Я не допущу, чтобы ты ушла… Я не позволю тебе так уйти… — сказал германец, схватив девушку за руку и с мягким насилием увлекая ее в глубь палатки. — Выслушай меня… Прости, Эвтибида! Выслушай меня, прошу тебя.

— Слушать еще ругань, еще оскорбления? Оставь меня, дай мне уйти, Эномай, чтобы я могла избежать самого тяжкого горя — увидеть, как ты снова бросишься на меня.

— Нет.., нет… Эвтибида.., не думай, что я на это способен. Не своди меня с ума! Выслушай меня, или я перережу себе глотку здесь, в твоем присутствии.

И с этими словами он вытащил кинжал, висевший у него на поясе.

— Ах, нет!… Нет!!. Клянусь молниями Юпитера! — воскликнула, притворившись испуганной, куртизанка, с мольбой протягивая свои маленькие ручки к гиганту.

И еще более слабым и печальным голосом добавила:

— Твоя жизнь мне слишком дорога.., слишком драгоценна… О, мой обожаемый Эномай.., о любовь моя!

— О, моя Эвтибида, — сказал нежным и полным любви голосом гладиатор, — прости мне мой глупый гнев.., прости.., прости…

— О, золотое сердце, о, благороднейшая душа, — произнесла растроганным голосом девушка; все лицо ее осветилось улыбкой, и она обвила руками шею гиганта, находившегося у ее ног. — Я тоже должна просить прощенья за гнев, с которым я накинулась на тебя и который довел тебя до бешенства.

Спустя мгновение, она прибавила томным голосом:

— Я слишком люблю тебя… Я бы не могла жить без тебя!.. Простим друг друга и забудем…

— О, добрая моя.., о, великодушная Эвтибида!..

Вдруг девушка выскользнула из рук Эномая и вкрадчиво спросила его:

— Веришь ли ты, что я тебя люблю?

— О, я верю этому, как верю во всемогущую силу Одина.

— В таком случае, клянусь золотыми стрелами Дианы, неужели ты Мог хоть один миг думать, что я не желаю тебе добра?

— Но я никогда в этом не сомневался!

— А если ты не сомневаешься, то почему ты отклоняешь мои советы, почему веришь вероломному другу, который тебе изменяет, а не женщине, которая любит тебя больше себя самой и желает видеть тебя великим и счастливым?

Эномай вздохнул, ничего не ответил, поднялся и начал ходить по палатке.

Так прошло минуты две, и ни он, ни она не произнесли ни слова. Наконец Эвтибида заговорила тихо, как бы обращаясь к себе самой:

— Может быть, я предупреждаю его из-за какой-либо личной выгоды? Предостерегая его против слепой доверчивости, свойственной его открытому характеру, показывая ему сети, в которые самое черное предательство намерено запутать его и несчастных гладиаторов, я руковожусь своей выгодой?

— Но кто тебе это хоть раз сказал, кто подумал об этом? — спросил Эномай, останавливаясь перед девушкой.

— Ты! — воскликнула строгим голосом куртизанка. — Ты!

— Я? — спросил изумленно Эномай.

— Да, ты! Ведь, в сущности, одно из двух — или ты веришь, что я тебя люблю и желаю добра, — в таком случае ты должен верить, что Спартак вас предает и изменяет вам. Если же ты веришь, что Спартак — честный и добродетельный человек, тогда ты должен думать, что я — притворщица и изменяю тебе.

— Да нет же, нет! — воскликнул почти плачущим голосом бедный германец, который не был силен в логике и никак не мог уйти от неумолимой убедительности этих доводов.

— Прости меня, Эвтибида, мое божество, я вовсе не думаю, чтобы ты могла или хотела предать меня. Ты давала мне столько доказательств твоей любви.., но.., извини меня, я не могу понять, зачем Спартак стал бы изменять.

— Зачем?.. Зачем?.. — оказала Эвтибида. — Скажи мне, легковерный человек, после сражения при Фунди, не сам ли Спартак сказал, что консул Варрон Лукулл явился к нему с предложением высоких постов в испанской армии или префектуры в Африке, если он согласится покинуть вас?

— Да, но ты ведь знаешь, как Спартак ответил консулу…

— А ты, несчастный глупец, знаешь, почему он так ответил? — Потому что сделанные ему предложения не соответствовали важности той услуги, которую от него требовали.

Эномай, поникнув головой, снова стал молча ходить по палатке.

— Теперь предложения были возобновлены, удвоены, утроены, и он вам об этом ничего не сказал.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Эномай, останавливаясь перед Эвтибидой.

— Да ведь Рутилий, отправившийся в Рим предложить Катилине командование гладиаторским войском… Неужели ты веришь, что он поехал только для этого?