После десятидневного похода, дойдя до области пелигнов, фракиец узнал, что консул Лентул Клодиан собирает в Умбрии армию, приблизительно в тридцать тысяч человек, чтобы загородить ему дорогу к Падусу, в то время, как с тыла готов двинуться из Лациума другой консул — Геллий Публикола, чтобы отрезать ему путь к спасению и возвращению в Апулию. Встревоженный Сенат, понимая уже всю опасность войны с гладиаторами, послал против Спартака, как в труднейший поход, обоих консулов и предоставил в их распоряжение две огромные армии, дав им поручение раз навсегда покончить с гладиатором.

Оба консула собрали свои войска через несколько дней после вступления в свои обязанности: один построил свою армию в Лациуме, другой — в Умбрии. Очевидно, опыт этой войны — поражения, понесенные претором Варинием, квестором Коссинием и самим Орестом, ничему не научили ни Лентула, ни Геллия; консулы не подумали о совместном выступлении против Спартака, — то ли из взаимного соперничества, то ли из не правильных тактических соображений.

Спартак, узнав, каковы были намерения его противников, ускорил свое передвижение через Самниум, решив сперва атаковать Геллия, которого он надеялся встретить на дороге между Корфиниумом и Амитернумом.

Придя сюда, он через рабов окрестных городов, не решавшихся убежать в лагерь гладиаторов, но оказывавших фракийцу огромное содействие шпионажем, узнал, что Геллий все еще находится в Анагнии в ожидании своей кавалерии и что он не двинется оттуда ранее чем через пятнадцать дней.

Тогда вождь гладиаторов решил идти вперед, надеясь встретить Лентула, двигавшегося из Умбрии, вступить с ним в бой и разбить его, потом он мог бы вернуться немного назад, разгромить Геллия и двинуться к Падусу или же направиться прямо к Альпам, не обращая внимания на Геллия.

Дойдя до Аскудума, он получил известие от своих многочисленных разведчиков, что Лентул выступил из Перузии, направляясь к Камеринуму, чтобы напасть на него. Тогда Спартак решил здесь остановиться и подождать консула, который должен был подойти через четыре-пять дней. Он приказал расположиться лагерем на сильной позиции и значительно укрепить ее. Когда лагерь был раскинут, Спартак выехал во главе тысячи всадников для обследования окрестностей. Он ехал один впереди своего отряда, весь погруженный в глубокие размышления, делавшие его лицо угрюмым и суровым.

О чем он думал?

С некоторых пор Эномай сильно переменился и несколько раз показал, что не питает уже прежнего уважения и любви к Спартаку. На военном совете начальников в лагере под Гнатией, после отказа Катилины стать во главе гладиаторов, один только Эномай был против решения уйти за Альпы и каждому вернуться в свою страну. Высказывая свое несогласие с предложением Спартака, он употребил резкие и грубые слова по адресу последнего и произнес какие-то загадочные фразы о необъяснимой тирании, о заносчивом злоупотреблении властью, которое дольше невозможно терпеть, о равноправии, ради которого гладиаторы взялись за оружие и которое теряло смысл при диктатуре некоего лица; пришло-де время перестать подчиняться ему, как мальчики подчиняются учителю.

Сперва Спартак вскочил в страшном гневе при этой дикой вспышке германца, но потом сдержался и ответил ласковыми, дружескими словами, чтобы успокоить этого столь дорогого ему человека. Но Эномай, увидев, что Крикс, Граник и остальные начальники — все присоединяются к предложению Спартака, в бешенстве вышел из палатки, не желая больше присутствовать на совещании своих братьев по оружию.

Поэтому фракийца уже много дней сильно заботило поведение Эномая. Когда они случайно сталкивались, Эномай смущался, отмалчивался и уклонялся от объяснений Эномай, ставший дерзким и злым под внушением Эвтибиды, чувствовал, что гнев его угасает, когда он встречался лицом к лицу с Спартаком, таким добрым, сердечным и бесконечно простым в своем величии; честная душа германца восставала против наущений гречанки, когда он находился в присутствии великого вождя.

Сколько Спартак ни пытался, ему не удалось открыть причину, — вызвавшую такую внезапную перемену в Эномае. И так как Эвтибида держала в самой глубокой тайне свою преступную связь с начальником германцев, то Спартак, по своей честности и благородству, даже не мог и подумать об интригах, в которые куртизанка искусно запутала Эномая. Он и не подозревал, что в странном, непонятном поведении его друга могла играть какую-нибудь роль Эвтибида; о ней он почти забыл, потому что она избегала встреч с ним.

Вернувшись из поездки по окрестностям Аскулума, Спартак в мрачном раздумьи удалился в свою палатку и приказал одному из контуберналиев попросить Эномая зайти к нему.

Конгуберналий вышел из претория для исполнения полученного приказания; но едва Спартак, в ожидании возвращения своего посланца, сел на скамейку, как гот уже вернулся — Я шел за Эномаем, — сказал он, — и как раз встретил его на пути к тебе… Вот он идет.

С этими словами контуберналий, отступив в сторону, дал дорогу Эномаю, который, насупившись, остановился перед Спартаком и сказал: