— Привет, верховный вождь гладиаторов! Мне нужно с тобой поговорить и…

— И мне с тобой, — прервал его Спартак, встав с места и сделав знак контуберналию выйти.

Когда тот вышел, он ласково обратился к Эномаю:

— Добро пожаловать, брат мой Эномай, говори, что ты хотел мне сказать?

— Я хотел… — начал угрожающим тоном, но тем не менее опуская глаза, германец, — мне.., надоело, и я устал.., служить забавой.., для твоих капризов… Рабство, так рабство! Я предпочитаю рабство у римлян… Я хочу сражаться и не хочу служить никому.

— Клянусь молниями Юпитера! — воскликнул Спартак, сложив руки с видом глубокой горечи и подняв глаза к небу. — Да ты совсем с ума сошел, Эномай, и…

— Клянусь шелковыми косами Фреи! — перебил германец, подняв голову и устремив на лицо Спартака горящий взгляд своих маленьких глаз. — Я в полном рассудке.

— Да помогут тебе боги! Про какие мои капризы ты говоришь, и когда я пытался сделать своей игрушкой тебя или кого другого из наших товарищей по несчастью и по оружию?

— Я не говорю этого.., и я не знаю, ты ли… — ответил Эномай, снова опустив глаза с явным смущением:

— Да, не знаю, ты ли.., но я знаю, что в конце концов и я человек…

— Честный и мужественный, каким ты был в прошлом и каким можешь быть в будущем! — сказал Спартак, впиваясь сверкающим, испытующим взором в глаза Эномая. — Но какая тут связь с тем, что ты мне сказал? Когда это я пробовал поставить под сомнение твой авторитет в нашем лагере?.. Что заставило тебя заподозрить это? Откуда исходит это необъяснимое, непонятное отношение ко мне?.. Чем я тебя оскорбил?.. В чем я провинился — перед тобой ли лично или перед нашим общим делом, которое я взялся осуществить и которому целиком отдал свою жизнь?

— Оскорблен.., обижен.., чтобы сказать точно.., поистине, нет.., ты меня не оскорбил… Ты ни в чем не виноват перед нашим делом… Напротив, способный вождь.., ты это доказал… Ты превратил толпы сбежавшихся к тебе гладиаторов в дисциплинированное и грозное войско.., и.., и.., в конце концов.., мне не в чем обвинять тебя…

Так ответил Эномай, речь которого, сперва угрюмая и дерзкая, стала постепенно тихой и покорной и закончилась в дружелюбном тоне.

— Но почему же ты так переменился? Почему ты сердишься на меня? Разве я, будучи избран против своего желания верховным вождем, не держался всегда со всеми моими товарищами и в особенности с тобой как брат, как искренний друг и как соратник?

— Нет, Спартак.., не говори мне так.., не смотри так на меня, — ответил ворчливым, но растроганным голосом Эномай. — Я не говорил… Я не хотел тебе этого сказать…

— Если я отстаивал план возвращения в наши страны, то только потому, что после долгого и зрелого размышления я убедился, что сражаясь на итальянской почве, мы никогда не сможем окончательно победить Рим. Рим!.. Завоевать Рим!.. Уничтожить его могущество, разгромить власть тиранов!.. Разве ты не понимаешь, что эта мысль мучит меня в сновидениях и нарушает покой моих ночей?.. Быть более великим, чем Бренн, Пирр и Ганнибал! Добиться того, чего не удалось совершить этим славным полководцам! Разве это не было бы великой славой?.. Но Рим, на который нападают в Италии, — это Антей: побежденный и поверженный наземь Геркулесом, он подымается вновь, еще более сильным, чем раньше. После разгрома — тяжелого и кровопролитного — одной его армии Рим в несколько дней выстави! тебе другую, потом третью и в конце концов пошлет войско в шестьдесят-семьдесят легионов, которое нас раздавит. Чтобы победить Антея, божественный Геркулес уже не бросал его на землю, но задушил его в своих могучих руках; чтобы победить Рим, мы должны поднять против него все угнетенные им народы двинуться со всех сторон против Италии, все более стягивать наше кольцо вокруг стен Сервия Туллия и, вторгнувшись полчищами в шестьсот-семьсот тысяч, задушить навсегда этот роковой народ и этот роковой город. Вот единственный способ победить Рим, вот единственный путь к уничтожению его власти. Если это не удастся нам, то удастся нашим внукам, правнукам, но именно так это совершится: всякая другая война, всякая другая борьба против римского могущества невозможны; Митридат будет разбит, как был разбит Ганнибал; народы Рейна и парфяне — как были разгромлены карфагеняне, греки и иберийцы; ничто, кроме одновременного союза всех угнетенных не сможет дать победу над этим гигантским спрутом, который протягивает медленно, постепенно, но непреодолимо свои чудовищные щупальцы по всей земле.

Спартак говорил вдохновенно и страстно. Глаза его сверкали. Эномай, который был, в сущности, человеком честным, искренним и преданным Спартаку, чувствовал, как под влиянием этой речи угасает в его сердце гнев, зажженный бесчестными ухищрениями Эвтибиды. Когда вождь гладиаторов закончил свою речь, германец умоляюще протянул руки к его прекрасному лицу, которое казалось в эту минуту окруженным сверхъестественным сиянием. Дрожащим от волнения голосом он прошептал:

— О, прости… Спартак, прости!.. Ты не человек, а бог!..

— Нет… Я самый счастливый из людей, так как в тебе я нахожу снова брата! — воскликнул растроганный фракиец, открыв объятия. Эномай порывисто кинулся к нему, прошептав:

— О, Спартак, Спартак.., я тебя почитаю и люблю еще больше, чем прежде!

Оба молча стояли некоторое время, сжимая друг друга в этом братском объятии. Первым оторвался Спартак, спросив друга еще взволнованным голосом:

— Теперь скажи мне, Эномай, зачем ты шел сюда?

— Я?.. Но.., я уже не знаю, — ответил тот очень смущенно, — зачем мне вспоминать об этом.

Он на мгновение умолк, а затем с оживлением прибавил:

— Так как ты находишь, что я пришел к тебе с какой-нибудь просьбой, то прошу у тебя для себя и для моих германцев самого опасного пункта в ближайшем сражении с консулом Лентулом.

Спартак взглянул на него ласковыми, любящими глазами и воскликнул:

— Всегда тот же! Так же храбр, как честен!.. Будет тебе самый опасный пункт.

— Ты мне обещаешь это?

— Да, — ответил Спартак, протягивая правую руку Эномаю, — в моей душе ты знаешь, нет места ни для лжи, ни для страха.