Элья вышла из комнаты. В доме царила тишина. Как будто здесь вообще никто никогда не жил…

Она начала перерывать гостиную в поисках денег. Ну или хотя бы чего-нибудь, с чем можно было бы продолжать путь. Нога уже, к счастью, почти не болела, и Элья двигалась с целеустремлённостью солдата, которому назавтра предстоит смертельная схватка, и нужно сообразить, что ему пригодится, если он каким-то чудом выйдет из этой схватки живым.

На кухне оказалось на удивление чисто и даже уютно. И здесь, в отличие от большинства помещений дома, которые видела Элья, не было кадок с землёй и травой. Баночки с крупами, специи в мешочках — это, конечно, тоже наследие тех, кто здесь жил. А вот хлеб в хлебнице на полке буфета — свежий, накрыт чистой тряпицей. В другой раз Элья бы обязательно нашла нож и аккуратно отрезала себе ломтик.

Сейчас же пальцы бесцеремонно отломали горбушку. Было это делом нелёгким, но для недо-нежити — вполне выполнимым.

Она рванула зубами кусок и огляделась в поисках воды. Хорошо бы ещё какую-нибудь фляжку, чтобы набрать с собой — когда ещё доведётся…

Ох, какой же вкусный хлеб! Удивительно мягкий, ароматный… а корочка! М-м-м…

«Да что ж я как животное?!» — поразилась себе Элья и с удивлением посмотрела на шматок хлеба в своих руках. Кое-как проглотила то, что было у неё во рту, и поняла, что больше не сможет съесть ни кусочка.

«Герек рядом», — поняла Элья, и сердце радостно подпрыгнуло. Но тут же девушку охватила злость: чтоб ему пусто было, нет бы сказал, что уходит! И что, она теперь должна, как собачка, бежать и встречать его, виляя хвостом?!

Точность сравнения угнетала.

А ведь маг отлично знает, как она зависит от его присутствия. Специально, небось, издевается!

Неизвестно, какой приём Герек ожидал, но вряд ли он мог предположить, что стоит ему переступить порог, как ему в лицо полетит большой кусок хлеба.

Уроки Карсага не прошли даром — парень увернулся от хлеба быстрее, чем сообразил, что это такое.

Искреннее удивление на его лице слегка охладило Элью; да ещё вдруг вспомнилось, что она — выпускница королевской школы-приюта, и истерика ей не к лицу. Поэтому из всей той речи, которая пронеслась в её мыслях, Элья озвучила единственное:

— Т-ты…

Больше говорить она не могла. Взглядом, способным прожечь дыры в одном из старых кресел, стоявших здесь же, в гостиной, Элья следила за тем, как Герек, напустив на себя невозмутимость — он не был в школе-приюте, но зато рос в семье с фамилией — спокойно проходит на кухню и бросает на стол какой-то желтоватый свёрток. В его руках осталась газета. Он сел за стол и развернул её до того резким движением, что получившийся звук можно было бы определить как «крик бумаги». На открытой полке, в хлебнице, кричал рваный хлеб, разевая мягкую пасть на брошенную рядом скомканную салфетку, которая ещё так недавно уютно накрывала его. И сам буфет, чьи грубые линии делали его похожим на огромную распахнутую пасть, тоже безмолвно вопил о чём-то своём, буфетном. Возможно, об одиночестве, на которое он обречён, и о старых хозяевах, при которых, вероятно, здесь царила совсем другая атмосфера…

Элья прошлась по кухне, медленно обогнула стол и уставилась на газету, словно пытаясь проглядеть её насквозь.

— Бумага сейчас полыхнёт, — заметил Герек из-за газетного листа. — Элья, мне эти твои выкрутасы побоку. Если ты хочешь мне что-то сказать, говори, а не швыряйся хлебом.

При мысли о том, что она действительно кинула в него кусок хлеба, Элью затопила жаркая волна стыда, которую она не ощущала с тех пор, как сбежала от Гарле-каи.

— А ты сам не догадываешься?!

Она круто развернулась и пошла в сторону двери, искать брошенный хлеб. Пока ходила, придумывала, как лучше повести разговор. Перво-наперво, нужно успокоиться (хотя бы внешне!), а потом сесть за стол и всё по пунктам выложить…

«Но он не будет меня слушать! — злилась Элья. — Он будет издеваться!».

Думать, думать…

Какие у неё преимущества?

Во-первых, его совесть. Которая — Элья верила в это — у Герека всё-таки есть. Как бы он ни кричал об ошибках, которые она должна сама исправлять, что-то в нём отчаянно сопротивлялось идее принуждать человека к искуплению, да ещё подобным образом. На этом можно было сыграть.

Во-вторых, его неосмотрительность. Чары Герека, наложенные на неё, кому-то здорово путают карты. Пока Элья под контролем, но что случится, если она действительно уйдёт в Сакта-Кей? Нет, она не будет его шантажировать… здесь нужно играть тоньше. Нужно намекнуть.

Ну и наконец, необходимо улыбаться. У Эльи была в арсенале такая специальная улыбка, которая, на первый взгляд, как будто выражала расположение, а на деле говорила: «У тебя, голубчик, никаких шансов»… Она подходила на многие случаи жизни, эта улыбка, не только в общении с нежелательными кавалерами.

Элья на мгновенье замерла у зеркала. То, конечно, было мутноватым, но не искажало правды: худое бледное лицо с острым носом, который в прошлой жизни, когда Элья хорошо питалась и много бывала на солнце, смотрелся очень симпатично, а сейчас, соседствуя с обострившимися скулами, как никогда напоминал птичий клюв; по-прежнему светлые, но какие-то потускневшие волосы, потерявшие и золотистость, и озорную волну… Элья растянула губы в улыбке, слегка сощурившись, а когда увидела получившуюся гримасу, почему-то вспомнила историю о женщине, которая зарабатывала заказными убийствами — история была выдуманная, но в школе-приюте Элья верила и в менее вероятные вещи… Она сейчас улыбалась примерно так же, как должна была бы улыбаться эта женщина.

А другие улыбки у Эльи не получились.

…Вернувшись на кухню, она рассеянно села за стол и положила перед собой кусок хлеба, который вертела в руках. После того, как он повалялся на полу, есть его, наверное, не стоило, но и выкидывать было жалко. Элья сидела и смотрела на этот кусок, а Герек по-прежнему смотрел в газету.

— Я сейчас чуть не убежала, — сказала Элья. — Я пришла на кухню, чтобы найти еду, которую можно было бы взять с собой в Сакта-Кей… Ты можешь…

«…хотя бы предупреждать, когда уходишь?» — хотела спросить она, но вспомнила, что пообещала себе не подстраиваться под других, и потому закончила вопрос смелее: