– Семнадцатый пошел в день святого Штепана.

– Значит, с тобой можно говорить, как с разумным человеком.

Штепан был очень польщен мнением о нем ученого магистра и покраснел. Но Иероним, словно не замечая его смущения, продолжал спокойно и серьезно, как будто говоря с равным себе:

– Ты не ребенок, Штепан, и с тобой можно говорить откровенно. Пойми, что, не будь у нас в Чехии немецкого засилья и не будь наш народ отдан во власть Рима и его слуг, не могло бы случиться того, что случилось с тобой. Немцы в союзе с римской церковью стараются подчинить нашу страну. И в этом они, к несчастью, преуспевают. Но каждый из нас должен знать, что настанет пора, когда истинные чехи выбросят вон чужеземных поработителей, освободятся от оков ума и совести, именуемых властью святейшего престола, и изгонят тунеядцев и торговцев верой.

Штепану казалось, что Иероним говорит вслух то, что бродило последнее время у него, Штепана, в голове, не находя четкого выражения. Он даже привстал со скамьи от волнения:

– Правда, правда, пан мистр! Вы словно прочли мои мысли!

Темные глаза Иеронима блеснули:

– Не только ты да я так думаем - большая часть народа нашего так думает, кроме тех, кто продался Риму и немецким господам.

Иероним в возбуждении встал и прошелся по комнате.

Штепан с восхищением глядел на его статную, изящную фигуру скорее воина, чем ученого-богослова.

Иероним резко повернулся к Штепану:

– Я советовал бы тебе поехать в Прагу и поступить В Пражский университет.

Штепан, крайне смущенный, пробормотал:

– Боже мой! Я-то, конечно, согласен, но...

– Смущает, что у тебя в Праге нет никого?

– Нет, пан мистр, как раз не это. В Праге у меня есть дядя Войтех, старший брат матери, он оружейник...

– Так в чем же дело? Штепан снова замялся.

– Э-э-э, понимаю! Денег нет? Так бы и сказал. Этому горю я смогу помочь. Я сам через три дня выезжаю в Прагу. Хочешь, едем вместе? А в Праге пойдем к магистру свободных искусств, славному Яну из Гусинца, по прозвищу Гус. Не слыхал о нем?

– Как не слыхал! Мне пан бакалавр говорил о нем. Мистр Ян Гус ведь учился в здешней школе.

– Верно. Ян Гус - один из лучших чехов, каких я знаю... Ну что же, собирайся, дружок, и послезавтра чуть свет приходи сюда.

Магистр крепко пожал Штепану руку. И юноше это показалось странным. Как же так: магистр четырех университетов, знаменитый ученый - и пожимает руку мальчишке, школьнику и притом сыну крестьянина!

– Не забудь: послезавтра, чуть рассветет, будь здесь.

– Прощайте, пан мистр, непременно буду!

Войтех решительно был не в духе и не переставал ворчать на жену:

– Поскорее покличь Ганку, чтобы умыться подала, да этому сопляку Томашку накажи убрать железо в сарай - еще третьего дня велел...

Текла сокрушенно поглядела на сердитого мужа и, ничего не ответив, пошла в дом. А старик, теребя уже начавшую седеть темно-каштановую бороду и усы, продолжал оглядывать двор, ища нового предлога, чтобы сорвать накопившееся еще со вчерашнего дня раздражение. Но, как назло, придраться было не к чему: всюду царил порядок.

Во двор вбежала румяная, крепкая девушка с медным кувшином и полотенцем в руках. Старик сбросил куртку и засучил рукава. Вода была ледяная, и Войтех долго урчал, фыркал и брызгался. Наконец, когда его загорелое, с резкими чертами лицо стало багровым, он взял у служанки полотенце из сурового холста и начал вытираться. Вытирался он долго и ожесточенно. Потом достал из сумочки у пояса медный гребень и стал расчесывать свои длинные; почти без седины волосы.

– Ратибор встал?

– Встает.

– А Шимон?

– Еще не вернулся.

– Как - не вернулся? Он что, уже ушел, так рано?

– Нет, хозяин, паныч Шимон не приходил еще со вчерашнего дня.

Войтех широко раскрыл глаза и от изумления застыл с поднятой вверх рукой.

– Не возвращался? Где же он пропадает?

– На свадьбе у Фогеля.

– У мастера Фогеля? Что сукном торгует?

– Ну да, у него самого. Его Фрида за Пейпера Франца сговорена, вот и свадьба.

Старик причесался, надел куртку и махнул рукой служанке, что она свободна.

Пройдя в сени, Войтех открыл дверь направо, в мастерскую - большую низкую комнату со сводчатым потолком. Здесь стояло несколько больших дубовых столов, заваленных инструментами; на стенах висели короткие даги и двуручные тяжелые мечи, кривые сабли, тонкие шпаги, длинные кинжалы, известные под названием "мизерекордия" ("кинжал милосердия"), изящные стилеты, секиры, алебарды, бердыши, боевые топоры, в искусстве владеть которыми чехи не имели себе равных в мире. Между столами, поближе к окнам, стояли большие чурбаны с наковальнями самых различных размеров и форм - от огромной, для отковки топоров и секир, и до миниатюрных наковален, необходимых для правки и отделки изящных стилетов.