Шрифт:
— Хозяин еще жив? — у Клана, что у Первого, что у Второго хватило бы сил разделать того в фарш за неуважение в женщине саро.
Кен только кивнул в ответ. Он старался смотреть под ноги, но взгляд то и дело взлетал вверх, к моему лицу, и тогда в глубине зрачков что-то вспыхивало.
Крылья тонкого носа трепетали, заставляя Кена казаться живым. Руки, перевитые толстыми венами, коснулись ремня.
Звякает расстегнутая пряжка, и я приказываю: — Стой!
Кен замирает. Все также, на коленях — кажется, он всегда в этой позе. И мне это нравится.
Касаюсь высокого лба, спускаюсь по переносице, обвожу четко очерченные губы. Чуть надавливаю…
Рот послушно открывается, язык мягко касается пальца.
Кен смотрит прямо, в упор. В глазах — вопрос.
Да, мне нравится. И его покорность, и это взгляд — потому что Отани не сдался. Он ведет свою игру, но уступать я не намерена.
Вторая рука скользит по шее, плечу, груди. Мышцы напрягаются, когда пальцы пробегают по животу и ниже, к пока не расстегнутой пуговице.
Джинсовая ткань такая грубая! Контраст с гладкой, теплой кожей доставляет особое удовольствие. Сдвигаю ладонь ниже, чуть сжимаю набухший холм…
Кен напряжен. Его язык старательно ласкает мои пальцы, во рту влажно и жарко. Не выдерживаю, наклоняюсь к самому уху, шепчу:
— Ты помнишь, что было на аукционе?
Чуть вздрагивают ресницы. Медленный кивок. И взгляд, полный ожидания.
— Тебе понравилось?
Кен напрягается, застывает, даже язык замирает.
— А мне — очень.
— Я рад, — для того, чтобы сказать это, Кен на мгновение выпускает изо рта мой палец.
А я продолжаю:
— Знаешь, о чем я жалела тогда, и жалею сейчас?
Отстраняюсь. Хочу видеть его лицо, когда он услышит. И договариваю:
— Что я не мужчина. У меня нет члена. И я не могу трахнуть тебя в рот. В твой горячий, влажный, красивый рот…
68
Почему мне кажется, что под ногами туго натянутая над пропастью струна? И в руках острые ножи, которыми нужно жонглировать. И…
В темном взгляде больше нет ожидания или напряжения. Теперь в нем — жажда. И опасность.
Кен срывается с места, и через мгновение я лежу на кровати с бесстыдно раздвинутыми ногами. Трусики остались где-то там, на полу…Даже не помню, когда он сорвал их.
Кен нависает, запах имбиря слишком сильный, слишком будоражит нервы, адреналин бурлит в крови… Этот раунд за Отани, но игра не закончена.
— Не можете трахнуть в рот, — в глазах — безумие. — Но кто мешает вам в него кончить?
Он впивается между ног. Горячий, сильный. Язык скользит вверх-вниз, ныряет вглубь и вырывается наружу, чтобы заставить застонать от наслаждения.
Не поддаюсь. Толкаюсь навстречу губам, заставляю прижиматься сильнее… Язык движется все быстрее, но главный здесь не он.
Жаркий, жадный рот впивается в плоть, горячие волны бегут по венам, тело выгибается, когда меня накрывает с головой…
Водоворот успокаивается. Комната слегка кружится перед глазами, а Кен, приподнявшись на локтях, смотрит выжидательно.
Он был снизу. Но почему не проходит чувство, что подчинили меня?
Мысли метались, как канарейки, напуганные прыжком кошки. Отани и не подумал отстраниться, а пнуть его значило признать поражение.
Пришлось просто выскользнуть и отбежать от кровати. Как можно дальше.
В голове ударами крови в ушах билось непонимание. Что мне теперь делать?
Взгляд зацепился за планшет.
Вот оно, мое спасение!
На загоревшемся экране — кусок новеллы Ларса: смятые машины, люди-тени, пронзенная мечом я…
— Твоих рук дело?
Вместо ответа, Кен берет со стола упаковку влажных салфеток и опускается на колени. Холодные прикосновения неприятны, но и стоять мокрой — не дело. Пусть. И я чуть раздвинула ноги, позволяя.
— Он увидел то, что мы оставили в том месте. — Кен сосредоточенно протирает бедра, лоно, аккуратно откладывая в сторону использованные салфетки. — Я обязательно выясню, кто дал Ларсу фото, и зачем.
— Будь так добр, — прятаться за деловым разговором, оказывается, так удобно! А Кен, закончив, осторожно поправил на моих плечах бившийся халат, заново завязал пояс.
Аккуратные, невесомые прикосновения. И очень привычные, словно Кену не впервые вот так… заботиться.
— Ты часто это делаешь? — спрашиваю совсем не то, что хотела.
— Что именно?
— Ну… приводишь девушек в порядок после секса?
Что я несу? И откуда смущение? Казалось, оно осталось в борделе господина Би.