Из этой болтовни он узнал много интересного. В первую очередь, о коротком, но очень насыщенном участке жизненного пути Коли и Оли. Потом о причинах, приведших их в это лечебное учреждение. Затем о том, что с Кондратием Колики знакомы с детства, хотя тот и старше их лет на пять-шесть, а может и на целых семь. Оля затруднялась точно подсчитать, так как не помнила ни своего возраста, ни возраста Кондратия.

После ужина, к большой радости его и Кондратия, Колики все же удалились по собственной инициативе, и им не пришлось объяснять Оле, что уже немного подустали от ее нескончаемых рассказов. У Коликов была очень уважительная причина покинуть хлебосольную и гостеприимную палату № 6. У них, как пояснила Оля, дел невпроворот – нужно сделать «домашнее задание». Что именно, она не помнит, однако все записано у нее в тетрадке. Короче, психотерапевт загрузил их самостоятельной работой интеллектуального характера над ошибками вчерашнего дня.

– И представляешь, ИВАН, мм-м, к завтрашнему дню, кровь из носу, это нужно сделать, – пожаловалась ему Оля. И он вспомнил ее платье после неудачного чихания, а потом подумал, что выражение «кровь из носу» в Олином случае выглядит более чем убедительно.

Позже принесли Баха.

Они лежали и молча слушали музыку, отдыхая от интенсивного голоса Оли.

Через некоторое время у него в голове всплыл образ графини. Он подтолкнул его к расспросам об этой женщине.

Кондратий знал много и начал делиться с ним имеющейся информацией. Он рассказывал медленно, как бы нехотя.

Поведав о графине, Кондратий перешел к другим участникам группы. Затем порассказал об Антоне Карловиче, Леониде Яковлевиче и об отделении в целом. И в самом конце, уже где-то под вечер, когда за окном сумерки сгустились в сероватую массу, заговорил и о себе. Рассказал, словно сказку на ночь…

Вторая, если не считать случая в школе, попытка Кондратия покинуть юдоль пороков и несчастий была эффектно обставлена, а к тому же имела авторитетное идеологическое обоснование.

Когда Кондратий учился в университете, он увлекся буддизмом. В частности, ему импонировал постулат, что жизнь, тире, страдание, а душа человека вечна, и удел ее состоит в прохождении неисчислимых циклов, дабы достигнуть конечной цели – Нирваны7. Кондратию не терпелось как можно быстрее остановить свое колесо Сансары и угаснуть навсегда.

Он продолжил свои искания и выяснил, что животворящие силы его сосредоточены в брюшной полости. Этот восточный взгляд на жизненный центр в корне отличался от западного мировоззрения, утверждающего, что жизненным центром является сердце. Углубляя свои познания о разнообразных восточных культурах, Кондратий в скором времени обратил особое внимание на гордых и благородных самураев. И после знакомства с основами жизненного уклада японской аристократии его осенила простая, но гениальная идея: «Добровольное сэппуку идеально мне подходит!».

В то время Кондратий даже систематически посещал общество японской культуры. Узнав об этом, его родители возрадовались – у сына появилось хобби, а значит, хоть какая-то цель в жизни.

В его доме начали проводиться чайные церемонии, гостям подавали саке и суши, звучали хайку и танка, создавались икебаны и оригами. Для кимоно было отведено самое почетное место в гардеробе.

А параллельно со всем этим происходило то, о чем родители даже не подозревали. Кондратий тщательно изучал ритуал сэппуку, знакомился с техникой его проведения, тренировался с деревянным мечом. Венцом его самообучения стало приобретение настоящего короткого самурайского меча, правда, изготовленного в местах лишения свободы. Последнее, впрочем, не мешало Кондратию чувствовать себя истинным самураем.

И вот он уже был готов воплотить свои мечты в жизнь, то есть в смерть.

Час пробил.

Формальным поводом для добровольного сэппуку Кондратий избрал «искупление ошибок, допущенных в курсовой работе», о чем он и сообщил в предсмертной записке.

Причина эта лишь на первый взгляд мелочна и незначительна. В японской истории имел место случай, когда двое самураев, проходя по императорскому дворцу, случайно зацепили друг друга мечами, из-за чего поссорились и сделали себе сэппуку. Поэтому новоявленный самурай решил, что проваленный курсак довольно-таки уважительное основание для сведения счетов с жизнью.

Конечно, Кондратию хотелось как можно точнее следовать ритуалу и даже, может быть, повторить дзюмондзи гири в исполнении генерала Ноги, который нашел в себе силы и мужество сделать глубокий крестообразный, по форме японской цифры дзю, разрез в животе, после чего до самого горла застегнуть пуговицы своей парадной формы и только тогда уйти вслед за своим любимым императором.

Кондратию также хотелось пригласить кайсаки – секунданта, который отрубил бы ему голову в конце процедуры так, чтобы она аккуратно повисла на небольшой полоске кожи шеи. Катящаяся по полу голова считалась в обществе самураев дурным вкусом.

Но приходилось учитывать реалии и личные возможности. Поэтому Кондратий выбрал наиболее простой из предлагаемых японской культурой разрез и самостоятельно приступил к исполнению ритуала.

Накануне сэппуку он даже не пригласил друзей на веселое застолье, как положено было сделать настоящему самураю. Кондратий боялся, что они догадаются о его намерениях.

Облачившись в подобающий церемонии народный японский костюм самурая, обмотав часть клинка бумагой васи', Кондратий сел в сэйдза, выпил саке и написал короткую предсмертную песнь: