– Ну, как? Где тут зеркало?

– В коридоре.

Пашка освободил проход. Помотал вслед головой.

– Совсем ребёнок...

Бабка спросила у товарищей.

– Ну, что? Будем пробовать сделать "белую"?

Когда довольная собой Габри вернулась на кухню, её уже ждали белая и чёрная жемчужины и горсточка грибной паутинки.

Бабка и Ванесса уложили исходные материалы, так, как положено. Надя зажмурилась, в кулачках щёлкнуло и Габри потеряла сознание. Скорый успел её подхватить, посадил к себе на колени, подставил плечо под поникшую головёнку, отследил организм. Перетрудилась девочка, перегрузила нервную систему.

Бабка казнилась.

– Вот старая дура. Не уследила за дитём. Всё хиханьки да хаханьки, а здоровье у девочки не бесконечное. Паша, как она?

– Сейчас, сейчас. Всё исправлю.

Бледность с лица Габри постепенно сменялась нормальным румянцем. Девочка очнулась и первым делом спросила.

– Что случилось.

– Покажи ладошки.

В обеих кулачках оказались белые жемчужины. Бабка с Иглой прямо засияли. Обнялись на радостях... А Надежда недоуменно пожала плечиками. С её точки зрения эксперимент с серьгами принёс намного больше пользы, чем изготовление какого-то белого шарика.

Потом Надежда вспомнила, что сидит на коленях у постороннего мужчины, покраснела как рак и, тихонько, слезла с Пашки.

Укладывались спать.

Бабка с Тьмой снова побросали матрасы на пол.

Бабка выключила свет и улеглась, когда заглянула Габри.

– Мила Львовна... А я что?... Я буду одна?

– Ох! Чтоб меня! Надюшку забыли усыпить!

А Таня позвала.

– Иди ко мне, Наденька. Я тоже, знаешь как боялась первое время... Иди Надюш...

Бригадный ксерокс пробралась на четвереньках и улеглась рядом с Танечкой. Помолчала немного, потом любопытство пересилило.

– А вы, что - обе жёны Скорого?

– Выходит, что обе, - согласилась Бабка.

– А так разве можно?

Танечка вздохнула.

– А кто нам запретит? Ладно, спи. Вопросы днём задавать надо.

Женщины уснули под Пашкиным сонным лекарством.

Где-то, в соседней комнате, Ванесса беседовала с Ульем, чётко выговаривая слова, чуть ли не по слогам. Чего уж она там с ним секретничала, Бог его знает.

И Пашка, со словами, - Господи! Как я устал!
– вырубился сам

* * *

Утро Дугин начал с тяжёлой головой и с тяжестью на сердце.

Лежал в постели, разложенной на полу, в окружении трёх женщин и рефлектировал.

Дело не в том, что он устал от вала событий, который обрушился на него в этом мире. Хоть, честно сказать - он действительно устал.

Весь фокус в том, что он потерял себя. Превратился в другого человека. Он растворился в интересах бригады. И вне окружения этих людей, он уже не сможет существовать. Да он и не мыслит такого существования.

Он частичка машины, существующей только для одной цели - выжить. Даже его благотворительность, раньше задуманная немного от щедрости души, немного из меркантильных соображений, теперь становится - инструментом выживания. Она создаёт опору в жизни, фундамент из множества благодарных ему должников.

Самое страшное то, что он ежедневно кого-то убивает. Тварей ли, имунных ли... И он перестал тяготиться этим процессом. Нет-нет, он ещё не скатился в то состояние, в котором получаешь удовольствие от уничтожения. Но получать "неудовольствие" он перестал. Теперь как-то так... Мимоходом. Ну, убил и убил, что, мол, такого. Он начал относиться к этому даже с некоторым юмором. Видимо, сарказм - защитная реакция психики на непрекращающийся стресс.

А с другой стороны, все, кого он "лишил живота", вели странный образ жизни. Мягко говоря...

Возможно здесь, в этом бардаке, у него есть определённая функция. Обязанность вычищать общество от паразитов...

Зашевелилась Бабка. Скорый посмотрел на звёзды за окном - вставать рано. Надо ещё вздремнуть.

Но сон не шёл.

Каждое утро Дугин просыпался с надеждой оказаться дома. Дома, в своей постели, рядом с женой. С надеждой, что это Лариса положила на него ручку и ножку. И это жена сопит ему в ухо, чуть прихрапывая. Но нет. Не видеть ему больше ни жены, ни детей.

И каждый раз становилось горько и обидно.

– За что?!

Пашка чуть ослабил свечение своего мозга и тут же отрубился, провалившись в темноту искусственного сна.

Разбудил его шепот женщин.

– Не надо, - говорила Танечка, - пусть поспит. Он выматывает себя своим даром. Надо ему выходной устроить. Капитальный выходной.

Бабка отвечала.

– Да я же всё вижу. Вон у него чернота под глазами...

Пашка приоткрыл веки. Бабка сидела перед ним на коленях и горько смотрела на стрелка-знахаря. Горько, но с такой нежностью и любовью, что у Скорого хандра как-то отступила.