– Но…

– Никаких но. Они не возражают и молча принимают крест – разумное следствие совершенного греха. Или по-твоему это грех? Думаешь, я должен рукоплескать отсутствию уважения к дому матери? Извини меня. Знаю, речь о твоей сестре, и ты наверняка чувствуешь себя так, будто сама свершила грех. Правда, дорогая? Но отгони эту мысль и не думай больше. Я заставлю любого ответить за свои поступки, освобождаясь от родственных обязательств. Каждый виноват в своих действиях, и несчастье тому, чьи действия обернутся против него самого!

Ренато притащил Айме к дверям крыла дома, предназначенного для любви и счастья. Тщетно Айме искала слова и выражения. Уже несколько часов длился этот кошмар. Холодный и резкий Ренато враз переменился, став властным, недоверчивым, враждебным, словно всякий раз ожидал получить удар в спину, словно по его венам разлили тончайший отравляющий яд. Он пристально посмотрел на нее свирепым вопрошающим взглядом, а затем холодно, сдержанно и оскорбительно улыбнулся, что хуже упреков и криков.

– Ренато… – взмолилась Айме в смертельном беспокойстве.

– Зайди и не мешай. Мне еще многое нужно сделать, – резко приказал Ренато, слегка подтолкнув ее, и закрыл дверь на ключ.

– Ренато, Ренато! Что ты делаешь? – испугалась Айме. – Ренато, Ренато!

– Сынок, почему ты запер дверь? – спросила встревоженная и нерешительная София. – Там за дверью Айме?

– Конечно Айме, мама. А теперь, если позволишь…

– Нет, подожди секунду. Я хочу узнать, что произошло. Я требую, настаиваю. Почему ты так сказал о свадьбе, которая тебя не касается? Почему обращаешься так с Айме и ведешь себя, как обезумевший?

– Возможно потому, что хочу дойти до конца. Больше не спрашивай, мать.

– Он что-то сделал тебе, Ренато? – встревожилась София. – Я совершенно уверена. Больше всего может ранить тебя отъезд...

– Моего брата Хуана? – вызывающе прервал Ренато.

– Ренато! – испугалась София.

– Моего брата Хуана, мама. Скажи же наконец. Все, что чувствуешь, думаешь, хочешь крикнуть, что сдерживала все эти годы. Что он ненавидит меня, справедливо ненавидит за это, потому что он мой брат и понимает, что у меня куча законных бумаг и подписей, чтобы иметь все, а ему ничего. Скажи же, мама!

– Дело не в бумагах и подписях, а в разнице жизней: моей, достойной и безупречной. А эта женщина подкинула в наш дом Д'Отремон ублюдка. Проклятый сын, плод измены и позора этой подлой распутницы, как подлое и низкое сердце этого мужчины, который тебя ранил!

– Он не ранил меня, мама.

– Как это не ранил? В таком случае, почему ты так взбудоражен? Почему так важно, чтобы Моника…? Ренато, сынок, скажи мне всю правду!

– Ты слышала правду. Что ты думаешь, мама, во что веришь? Полагаешь, будь у меня подозрения, она стояла бы за этой дверью живой? Никто не сбежит от жизни, мама. Поэтому эта свадьба – мой залог. Поэтому я хочу поженить их собственноручно, немедленно, как можно скорее. Увидеть на лице жены улыбку счастья, когда сестра пойдет к алтарю. Я уже все знаю, мама, и знаю, что делать. Я предупрежу всех на границах охранять все пути в долине, установить порядок пропуска и задержания тех, кто входит и выходит. Хуан Дьявол не сбежит отсюда, пока их с Моникой де Мольнар не поженит судья и священнослужитель, пока он не выполнит обязательств, пока я не удостоверюсь, что именно она продавала себя, была портовой шлюхой у моряков.

– Ренато, сынок!

София Д'Отремон шагнула к Ренато, словно хотела удержать, но его не остановил ни голос, ни жесты, он удалился быстро и решительно. София посмотрела на дверь спальни, где Ренато запер Айме. Долгое время она боролась с собой, а затем угрожающе проговорила, словно ее охватило непреодолимое чувство жестокости:

– Берегись, если запятнаешь имя моего сына! – и удалилась с этими словами.

Айме упала на небольшой атласный диван рядом с кроватью. Напрасно она трясла запертую дверь и подставляла ухо к дверной щели. Она лишь видела удаляющиеся шаги, разговор матери и сына, и теперь ее охватило воспоминание обо всем случившемся, словно к груди приставили кинжал. Словно в водовороте, она ощутила, как ее тащил Ренато; как в сцене кошмарного сна перед глазами проскакивали знакомые лица Моники, Ренато, Хуана. Больше всего Хуана. Любимого и ненавистного, пугающего и желанного, и от этого воспоминания в ней закипела кровь.

– Этого не может быть. Не верю! Все сошли с ума. Все! Он сказал да, и она тоже!

– Сеньора Айме…

– Ана! – удивилась Айме. – Как ты прошла сюда? Откуда?

– Я не входила, сеньора, а ждала здесь вашего распоряжения. Когда я услышала, что с вами пришел сеньор Ренато, то спряталась. Вы ведь велели ни с кем не говорить, а только с тем, с кем приказали разговаривать. Не помните, сеньора?

– Мне нечего тебе сказать! Уходи!

– И куда же сеньора? Сеньор запер дверь на ключ.

– Тогда почему меня заперли здесь, как дикого зверя?

– Сеньор не доверчив, сеньора Айме, очень недоверчив. Видели бы его взгляд. На вашем месте я вела бы себя предельно осторожно, потому что сеньору Ренато похоже сказали…

– Не просто сказали, Ана. Я отправила тебя с проклятым письмом, которое у тебя отняли, и разумеется, его украл Баутиста. Чтобы купить прощение, он его отдал. И надо же так случиться, что ты потеряла письмо. Ты, дура проклятая! Бестолковая негритянка!

– А вы зачем это сделали? Если я бестолковая негритянка, зачем же дали его мне?