– Их можно понять, фил. Рабочий рейс - одна психологическая обстановка, "разгрузочный" - другая. Важно все.

– Но он мне действует на нервы, Зенон! Какая же это разгрузка, если за тобой постоянный, мелочный присмотр? Умом, конечно, можно понять, но вот этим-то, этим, - Филипп опять похлопал себя по груди, - этим никак не воспринимается. Возмущается это! Что делать?

– Знаешь, Фил, - в голосе Зенона прорезалась хрипотца, - до сих пор я так и не научился понимать двояко. Мозг и душа. Почему они у вас постоянно противоречат друг другу?
– Ему все-таки удалось переключить разговор.

– Мы с тобой давно не разговаривали, Зенон, - мягко проговорил Филипп.
– Ничего, теперь наверстаем. Так? А что касается мозга и души... Ты ведь и был так задуман, старина. Уж прости! Тебе сделали мозг, а о душе не позаботились. Душу с самого своего начала монополизировал человек и никогда и никому ее не уступит. Так ему, по крайней мере, кажется. Это его вечная собственность. Роботу она ни к чему. Но, кажется, ты сам позаботился о ней, а, старина?

– Тут, Фил, я тебя плохо понимаю. Как будто ты говоришь на незнакомом языке.

– Не хитри, Зенон. Ты - то грустен, то сентиментален, то бодр и весел. А это - качества души. И это, прямо скажем, что-то новое, Зенон.
– Он внимательно посмотрел на него.
– Мы действительно давно не разговаривали. Ты занимался самосовершенствованием, автоэдификацией?

– А что мне оставалось делать? То, что от меня требовалось Коре и детям, может в два счета сделать любой, даже самый бездарный новичок. Они и обходились чаще всего своими няньками-новичками. У меня была бездна свободного времени, а сидеть без дела я не привык, ты знаешь.

– И что же ты делал?

– Размышлял. Нашел у себя сотни дефектов и несуразностей, массу несовершенств.

– Я тебя понимаю, Зенон.
– Фил задумался, вертя бокал.
– Вот и у меня бывало так. Оказывалось свободное время, и я тоже размышлял. И тоже нашел у себя массу несовершенств. И у себя, и у других. И решил по мере сил и способностей что-то исправить.

– Поэтому мы сейчас здесь?

– Да, Зенон.
– Он допил вино.
– А теперь я буду спать. Мы еще успеем наговориться. Будить не нужно.

– Приятных снов, - сказал универсус и отвернулся к иллюминатору.

5

Филипп спал долго, непривычно долго - может быть, в последний раз он спал так в детстве. Время от времени просыпаясь, он отодвигал штору, видел сидящего у иллюминатора Зенона, снова зашторивался, переворачивался на другой бок и опять проваливался в омут сна. Он потом не мог вспомнить, что ему снилось, хотя в сознании осталась этакая светлая бессмысленная мешанина давно минувшего, вчерашнего, сегодняшнего и чего вообще никогда не было и не могло быть.

Он проспал тринадцать часов и, очнувшись в очередной раз, понял, что больше не уснет. Он чувствовал себя отдохнувшим, но от вчерашнего "легкого настроения" ничего не осталось. Явь властно и трезво обступила его, и он подумал, что будь он вчера в подобном состоянии, то вряд ли решился бы так поспешно на "разгрузочный" полет. Конечно, он решился бы на него так или иначе - другого выхода не было, это он понимал отчетливо; но решение не было бы таким внезапным, он бы все хорошо обдумал, подготовил бы Кору, и все прошло бы спокойно, не было бы впечатления бегства, не было бы этой запальчивости, этой бодряческой идиотской астрограммы, не делающей чести асу, - словом, не было бы "нервов", что верно подметил универсус Зенон. Филипп так никогда не поступал, и это, естественно, не может не озадачить кое-кого.

Он осветил расположенный на стене спальни дубль-пульт: все было в норме, нырок за Систему произведен удачно, "Матлот" уверенно идет к Раку, дублер не подвел и на этот раз. И, стало быть, исправлять что-то уже поздно. "Можешь, - безжалостно сказал себе Филипп, - излить свой горячие и обильные чувства к жене своему уникуму. Он запишет, и она потом прослушает и поймет, что ты думал о ней, и успокоится. А что она прослушает?" И между бровей его пролегла жесткая прямая бороздка.

Он откинул штору; Зенон оторвался от иллюминатора, поднялся и подошел.

– Добрый день, Фил.

– Добрый, - отозвался Филипп.
– Принеси, пожалуйста, воды.

– Ты не собираешься вставать?

– Нет. К черту режим. Я хочу пить, старина. Чистой воды, пожалуйста.

Зенон удалился, вернулся с бокалом, протянул; глаза его несколько раз коротко мигнули, что свидетельствовало о настройке на пристальный взгляд. Филипп отхлебнул воды, поставил бокал.

– Сядь.

Зенон пристроился у изножья.

– Тебе нужен массаж, фил.

– Пожалуй.
– Он перевернулся на живот, и Зенон принялся массировать. Не осторожничай. Я должен быть в порядке.