Дублер умолк; взгляд его невозмутимо заскользил по шкалам приборов.

– Как дела?
– спросил Филипп.

– В норме, командир.

– Вы, дружище, только что наговорили мне кучу комплиментов.

Дублер повернул к нему лицо, всмотрелся.

– Простите, но вы опять что-то путаете, командир, - убежденно проговорил он.
– Путаете или дурачите меня. Еще раз простите, но уже в который раз вы прибегаете к подобному, и я не пойму, зачем это нужно. Или вы не здоровы?
– Дублер всмотрелся внимательнее.
– Ведь вы все время молчали, и я молчал.

Филипп вздохнул.

– Я здоров. Может быть, вы устали?

– Разумеется, нет, командир!

Повторялось старое: Бонтон не помнил Моветона, а вернее, не знал его.

– Хорошо. Как "Матлот" перенес нырок?

– Удовлетворительно, командир.

– Значит, полная норма?

– Да. Полная норма.

– А это?
– Филипп показал на голубой экран.

– Это и есть норма, - ответил дублер.
– Мы ведь идем к Опере.

– Откуда вам известно, что - Опера?

– Вы так назвали эту планету, когда мы в прошлый раз стартовали с нее.

– У вас отличная память, дружище!
– Филипп щелкнул пальцами. Отличнейшая.

– Иначе бы я не был дублером "бродяги"-аса, - равнодушно отозвался Бонтон.

– Вы осуждаете меня за Оперу?

– Это не моя компетенция, командир.

– Прекрасно. Итак - Опера. Переходите на авторежим. И далее - по инструкции. После тотальной ревизии "Матлота" вы свободны до особого распоряжения. Занимайтесь, чем угодно. Например, поиграйте с собой в шахматы.

– Это бессмысленно, командир, потому что всегда - ничья.

– Ну, тогда поиграйте с вашим приятелем фельдшером.

– Он проиграет. Разница уровней. Я бы поиграл с Зеноном.

– Зенон нужен мне, дружище. В общем, я думаю, вы найдете какое-нибудь занятие.

– Да, командир.

– Привет!

– Привет.

7

Раньше Филипп никогда всерьез не задумывался о таком явлении, как автоэдификация новейших роботов. Он, как и большинство, кто имел с ними дело, давно привык к их очеловеченному виду и голосу, к их сверхпамяти и сверхзнаниям, точности, четкой логичности, находчивости и даже остроумию. И разного рода инструкции и памятки, основанные на самых последних исследованиях киберологов, ни разу и ни в чем не поколебали его отношения к искусственному коллеге, какие бы парадоксальные мысли он вдруг ни высказывал, какие бы вдруг ни обнаруживал "эмоции": машина есть машина, какой бы сверхумной она ни была.

Но вот сегодня, оставив кабину управления, он почувствовал необычное беспокойство и волнение; мысли его назойливо закружились именно вокруг автоэдификации киберов, и самой назойливой была мысль о том, до каких степеней она может простираться, эта автоэдификация, это непрерывное и упорное самостроительство - ведь они обнаруживают самые натуральные эмоции, эмоции без всяких там кавычек, они чувствительны. Он знал, конечно, это и раньше, но не предполагал, что их чувствительность настолько откровенна и сильна, если складываются подходящие обстоятельства.

Филипп понимал, что состояние его имеет прямое отношение к предстоящему разговору с Зеноном. Да, он будет с ним говорить, он не может не говорить с ним - поэтому он и взял его с собой. Он, разумеется, не предполагал, что Зенон достиг таких вершин в автоэдификации, не ожидал, что тот настолько чувствителен, но данное положение вещей, может быть, даже и к лучшему: он, Филипп, должен проверить себя, услышать из уст универсуса мнения, возражения, контрдоводы; он должен с помощью Зенона капитальнейшим образом проэкзаменовать себя, чтобы предельно ясно и точно выверить свой план. И если Зенон - именно Зенон, кибер высшей категории, универсус (хоть и бывший), так изощрившийся в самостроительстве, - если он сможет доказать ему несостоятельность его плана или найти всерьез уязвимое звено, или посеять хотя бы тень сомнения, то Филипп оставит свою затею, и "Матлот" повернет назад.

Да, бесспорно, это в самом деле лучше, что Зенон настолько самоусовершенствовался, что ему стали доступны эмоции - тем серьезнее пройдет экзамен. А большего пока и не требуется.

Няньку он увидел на привычном месте у иллюминатора. Зенон встал, шагнул навстречу и все время, пока Филипп переодевался, пытался выяснить, чем тот готов заняться. Ничего серьезного он, само собой, не предлагал, да и не следовало предлагать - полет-то "разгрузочный". Поэтому одно за другим шло: еда, питье, книги, фильмы, массаж, игры, сон и так далее. Однако Филипп, стараясь казаться бодрым, все это отвергал и, наконец, на вопрос "сам-то ты придумал" решительно ответил:

– Беседа.

– Не притворяйся, Фил, - сказал Зенон, подвигаясь ближе.

– Я в самом деле желаю беседовать!

– Возможно. Но ты притворяешься веселым и уверенным в себе, а ты вовсе не весел и не уверен.

Филипп сел в кресло, и сразу же потянуло развалиться - бодрость мгновенно улетучилась.

– Мне кажется, я уверен в себе, - тяжело проговорил он.
– Но иногда, с самого начала, мне также кажется, что уверен не до конца. Поэтому мне нужна беседа с тобой.

– Поэтому я здесь.