— Имо! — воскликнула Айра, кинулась мне на шею и стиснула в объятиях так, что я поняла: девушка управляет флионами. Может быть, мелкими и простыми. Только если бы я в свое время обладала той же силой рук, ни за что бы не опозорилась в реаплане. Во всяком случае, не опозорилась бы так сильно.

— Как я ждала! — обрадовалась она. — Как я рада, что ты вернулась! — и пустилась по коридору на поиски Имо.

Посторонние рожи шарахнулись с ее пути. Имо, разумеется, спал, но Айра узнала его.

— Сыночек, — сказала она и припала щекой к мускулистой спине, — маленький, так вырос…

«Ну и сюрприз будет сыночку, если проснется», — думала я, но Айра не знала заветного слова. Сыночек продолжал спать. Он честно отдежурил смену и не имел причин бодрствовать дополнительно. С большим усилием мне удалось оттащить от него юную мамочку.

— Ты поняла, что надо сказать Його?

Девчонка упиралась. Она была гораздо сильнее меня, никто из мужчин не спешил на помощь.

— Не пойду, — капризничала Айра.

— Еще как пойдешь!

— Нет! Я уйду, а вы улетите. Обещай, что ты не улетишь.

У трапа нас встретил Джон с тканиной в руках, которая, видимо, служила Айре утепляющей накидкой, но была сорвана при неудачной попытке задержания. Теперь, вместо того чтобы помогать, он виновато краснел.

— Я не хотел… — оправдывался Джон. — Я нечаянно…

Айра вырвала из его рук одежду и сунула ее мне.

— Носи, — сказала она. — Одень, тогда я поверю.

Я накинула тряпку на себя, и она снова исчезла вместе с трапом.

Миша с Сириусом тотчас высунулись из укрытий.

— Думаешь, вернется? — беспокоился Миша. — Точно вернется? Ты уверена?

Моя уверенность пошатнулась. На месте Птицелова я надавала бы ей по попе и посадила под домашний арест, но Айра вернулась тотчас же. Примчалась, запыхавшись, потеряв по дороге поясок халата и теперь… что он был на ней, что его не было — разницы не ощущалось. Девушка была взволнованна и металась, расталкивая остолбеневших мужчин.

— Где Имо?! Имо! Скорее сюда! Идем же, идем!

Имо подняли с матраса не разбуженным. Никто опомниться не успел, как они оба исчезли в капсуле. В следующий раз трап зашел на борт через месяц.

Может быть, спустя миллионы лет человечество придет к выводу, что природа индивида находится в противоречии с природой социума. Может быть, спустя миллионы лет оно поймет, почему. Сириус объяснил это сразу, только человечество не стало его слушать. Сириус рассудил так: человек и социум — есть порождения совершенно разных природ, не связанных между собой изначальным замыслом, ибо, сотворив Адама и Еву по своему подобию, Бог не предполагал тиражировать творение в миллиардах экземпляров на ограниченном участке пространства. Так же, как логика Вселенной, по своему начальному проекту, не предусматривала участия в своем бытии великого множества существ, наделенных способностью творить, вместо единого Бога. Теперь между человеком и человечеством идет непрерывный поиск разумного компромисса.

С тех пор, как я согласилась с этой идеей, поиск компромисса между мной и прочей разумной природой приобрел характер головоломки. Когда «стакан» отчалил, я была уверена, что убью всех. Когда я увидела восход солнца над Флио с низкой орбиты, идея мне показалась преждевременной. Наверно, я слишком соскучилась по рассветам и закатам.

«Стакан» завис над расщелиной, стал снижаться на серые острия скал. Гнездо флиона узнать было невозможно. Нельзя было догадаться, что это оно. Рельеф скалы изменился, лоза разрослась и накрыла каменную площадку, оставив лишь малый пятачок над пропастью для посадки космического транспорта, размером как раз под днище «стакана». Я так разволновалась, что забыла главное Мишино напутствие: «Держи связь! — предупреждал он. — Что бы ни случилось, каждую минуту будь на связи и рассказывай, что происходит. А если чего доброго сработает видео…»

Видеотранслятор флионеры отключили на верхней орбите. Они бы отключили и звук, но Миша перехитрил всех. Он использовал антикварный приемник, пользователи которого, по логике флионера, не то, что высадиться на чужую планету — не смогут оторваться от своей собственной. Местное карантинное поле оказалось не готово гасить вражеские частоты.

«Включись, как только встанешь на грунт», — умолял Миша, но мне было не до него. Я была уверена, что отправляюсь на новый позор. Алена бы сказала, что я комплексую перед флионерами, но это не так. Дело не в комплексах. Дело в том, что флионеры меня раздражают и бесят уже много лет, с первого посещения Хартии, чем дальше — тем сильнее. Ничего нового в моем отношении к ним не намечается, потому что папаша-Птицелов на сей раз разозлил меня не на шутку. Продержав у себя ребенка столько дней, ни разу не дал знать, в порядке ли он? Когда вернется и вернется ли вообще? Ребенка, от которого, замечу, когда-то избавился. Я была в бешенстве. Последние дни на корабле я стала противна самой себе. И вот, злая престарелая ведьма едет в ступе на разборку с контрабандным передатчиком в ухе и в дерюге от Айры на голое тело, потому что карантин не позволил ничего на себя надеть.

К посадочной площадке не вышел никто. Босыми ногами в одиночестве я ступила на камень. «Стакан» взмыл, освободившись от пассажира. В тени шатра горел голубой огонь, вокруг которого сидели два гуманоида: Птицелов-отец и Птицелов-сын. Сын приветствовал меня кивком, словно мы утром встречались на кухне. Он что-то мастерил из проволоки, оплавляя ее в огне, вокруг были разложены инструменты и склянки. Птицелов-отец обернулся, чтобы поглядеть на меня, и не поздоровался, как будто и с ним мы вообще не расставались.