Он первым скатился по лестнице и выскочил за ворота. Через шаг оглядывался, тревожно ощупывая штормовым взглядом: не передумал ли? Не сбежит?

– Это далеко?
– не выдержал я, когда мы выбрались из поселка. Совсем смеркалось. Мошкара тучами звенела над камышами, пели сверчки. Я хлопал по рукам, прогоняя налетевших комаров. Стоило взять куртку. Янни шел на несколько метров впереди острой, пружинящей походкой. Наверное, из последних сил сдерживался, чтобы не побежать. Обернулся - яркий проблеск виноватой улыбки на загорелом лице. Одни зубы и белки глаз, а кожа и потерявшая цвет футболка расплываются в синих вечерних тенях. Почти растворился.

Я обхватываю себя руками и тяну вниз короткие рукава рубашки. Зябко.

– Еще чуть-чуть, - сказал брат и отвернулся. Выдыхаю: мы прилично отошли от дома. Он знает, что я не поверну назад.

Что же особенного он мог найти - здесь? ...

Мы жили на даче уже третий месяц каникул и второе лето подряд. Совсем недалеко от города: отец добирался до работы машиной за полчаса. Иногда, чтобы продохнуть от сонных деревенских будней, мы напрашивались с ним. Ходили в кино или на ярмарку, но никогда - домой. Мама ведь ездила с нами:

– Вот когда разменяем бабушкину квартиру и переедем в нормальный район, тогда и гуляйте, сколько влезет, - говорила она, отводя глаза. Я прикусывал язык, чтобы не спросить: а я-то здесь при чем? Даже Алиша знает, дело не в районе.

В Янни.

И он ведь все равно сбегал. Каждую ночь, стоило чернильной тьме заплескаться в углах. А я глядел сквозь опущенные ресницы, как брат потихоньку одевается, как комната едва заметно светлеет с его уходом.

В эти прогулки он меня не звал.

А я не задавал вопросов. На рассвете звучали шаги в коридоре, чуть слышно скрипела соседняя кровать. Металлический перезвон: задернул занавеску, чтобы встающее солнце не мешало спать. До звонка будильника осталось чуть больше часа:

– Спокойной ночи, - хмыкаю в подушку.

– Спокойной, - какое к чертям спокойствие! Не давая перевести дух, темнота гнала его вперед. Особенно осенью, когда под окнами жгли сухие листья, а воздух дышал подступающими холодами. В такие дни я просыпался затемно, и не от шорохов, а от липкой тишины, чтобы увидеть тонкий силуэт на фоне пронзительного неба. И тень брата: страшно черную, тугую.

– Все нормально?
– шепотом.

– Да. Спи. Все хорошо, - врал он. Я закрывал глаза. А что еще я мог сделать?

В конце концов, все мы от чего-то убегаем.

Простая мысль, но мама не понимала. Заставляла папу менять замки, цепляла колокольчики на дверные ручки, ловила с поличным и закатывала скандалы: вполголоса, чтобы не разбудить Аллу.

– Ты меня в могилу сведешь!
– надрывалась хрипло. Папа допытывался:

– Кто они? Это та шпана, из гаражей? Ты с ними связался?
– я кашляю, пряча смешок: господи, зачем бы им сдался одиннадцатилетний сопляк?

– Я просто гуляю, - на одной ноте повторяет Янни.
– Ничего такого. Один.

– За идиотов нас держишь?!

– А ты?!
– вспомнили и обо мне.
– Почему ты его не остановил? Опять! Не ври, что не слышишь, как он уходит!

– Но я и правда...
– слышу, когда он остается. Сипение в стенах. Свистящие и путанные слова - невесомые, будто сквозняк. Царапанье под моей кроватью. Звякает зеркало в комоде. Утром мы найдем новую трещину.

Слышу, как Янни всхлипывает и шуршит простынями. Сворачивается в комок:

– Уходите. Убира...

– Хватит!
– обрывает папа.
– Завтра прибью засов вам на дверь! А теперь пошли вон, оба!

– Ничего он не прибьет, - говорит Янни в комнате. Пожимаю плечами:

– Ясное дело, - папа тоже не может уснуть, пока он... пока они рядом.

Раньше родителям было проще. Янни еще не решался сбегать по ночам, днем же... в школе брата не трогали: все-таки бабушка завуч. А летом или после уроков мы гуляли только во дворе. Площадка с чахлой зеленью и футбольное поле через дорогу просматривались от края до края, не спрячешься. За пределы стадиона, обозначенные шеренгой пыльных тополей, выходить нельзя. Мама то и дело призраком возникает в окне, тщательно вытирая руки о передник - вот, откуда у брата привычка нервно мять футболку. При малейших признаках беды звучит ее тревожный голос. Стоит кому-то снова начать задираться - зовет: пить компот или есть яблоки, всегда яблоки. Кричит напряженно, с нажимом. Янни давится оскорблениями, сжимает кулаки, но идет. И я иду, конечно. Мы ведь не хотим ее расстроить и получить в наказание неделю холодного молчания и неясной, тревожащей вины, от которой тянет за лопатками.

– Ненавижу яблоки, - бурчит кроха-Янни, гоняя потемневшие дольки по блюдцу, - почему именно сейчас?! Они же никогда не отстанут, если не дать отпор!

Я качал головой: они не отстанут в любом случае. Что-то в нем беспокоило других людей, гнало прочь или наоборот - заставляло идти в наступление. Сколько раз я оставлял брата буквально на насколько минут, а по возвращении находил окруженным толпой детей, избитого и перемазанного чьей-то кровью? Мне стоило промолчать, но я сказал тогда, что дело не в яблоках: