Шрифт:
Киреев вскочил, начал ходить по комнате.
– Вот потому мы и живём как... как я не знаю где. Всё боимся чего-то! Не верим в себя! Если сами себя не уважаем, кто нас уважать-то будет? У меня все козыри на руках. И закон на моей стороне!
– Да кто его читает, твой закон, - отмахнулась мать.
– Это не мой закон, это наш закон, - угрюмо возразил Киреев.
Мать ещё раз вздохнула и ушла. А Киреев закрыл папку и пошёл кормить Симку.
Стуча каблуками меховых сапог, Светка Вишневская прытко сбежала по облицованному плиткой институтскому крыльцу и скорым шагом направилась в сторону дороги. Кожаная сумка её, которую она несла в правой руке, билась о коленку, едва прикрытую ондатровым полушубком. Наваленные вдоль тротуара сугробы мерцали в свете фонарей.
– Не страшно одной-то идти?
– приветливо спросил Киреев, подплывая сбоку.
– Ой!
– Светка вздрогнула, но, заметив старого знакомого, глубоко выдохнула.
– Ну блин, напугал. Нет, не страшно. Мне недалеко.
– Давай провожу.
Светка независимо пожала плечами. Киреев пошёл рядом.
– А ты откуда тут?
– спросила она.
– Мимо шёл...
– неопределённо ответил Киреев, предоставляя Светкиной фантазии додумать остальное.
– Как дела на работе?
– Да как всегда. А у тебя?
– Нормально. Сбросил степановское ярмо - хожу и радуюсь.
– И где теперь?
– Да так, то там, то сям. Халтурю помаленьку.
– Понятно.
Они прошли мимо старых девятиэтажек и ярко освещённых магазинов, нырнули во двор, где был залит самопальный каток. На катке мальчишки гоняли в хоккей.
– У тебя какие жизненные планы?
– покряхтев, спросил Киреев.
– Планы? Защищусь, стану главным экономистом.
– А дальше?
– Не знаю. Жизнь покажет. А у тебя?
– Чёрт его знает. Покамест болтаюсь как... поплавок. Вроде, не тону.
– Киреев помолчал и спросил, преодолевая себя: - Ну а в личной жизни?
Вишневская покосилась на него.
– А что это ты интересуешься?
– Просто. Интересно.
– Есть предложения?
– усмехнулась она.
– Ага, давай встречаться.
Светка замотала головой.
– Не, я это уже проходила. Ничего хорошего.
– Отчего ж так?
– с обидой спросил Киреев.
– Да ну... Всё одно и то же. Трясина. Хочется чего-то... яркого. Необычного. А в этом городе такое не водится.
– Неужели?
– Что я, Туунугур не знаю? Всю жизнь здесь...
– А где тогда водится? В Париже?
– Хотя бы в Париже.
Они помолчали.
– Значит, не хочешь?
– на всякий случай спросил Киреев.
Она с лёгкой улыбкой помотала головой.
– Нет.
– Ну ладно. Вон твой дом уже. Пока! Удачи!
– Пока!
И Киреев зашагал прочь.
Тащиться к Салтыковой ужасно не хотелось. Киреев хорошо представлял себе эти старушечьи покои, увешанные портретами хамбо-ламы и покойных родственников... "Небось ещё и тараканов полно", - подумал он.
Но поплёлся. Обещал же!
Философиня жила в панельном доме, на третьем этаже. Но дверь открыла не она, а её дочь. Киреев онемел - вот уж кого он не ожидал увидеть, так это Олю Салтыкову.
– Здравствуйте!
– гаркнула та.
– Давно не виделись. Прошу.
Крупная гиперактивная девочка свободных нравов, Оля вела либертинский образ жизни и меняла клевавших на неё ухажеров как перчатки. Рано родила и была отселена матерью в отдельную квартиру от греха. Закончила педагогический, но после работы с большим количеством детей обнаружила, что терпеть их не может, и поступила в Политехнический институт, как водится, заочно на "финансы и кредит" (самую блатную из вузовских специальностей). Одновременно мать пристроила её на кафедру, где Оля за счёт своих объёмов вытеснила сразу двух совместителей. Позже Лидия Васильевна поступила дочку в аспирантуру и добилась её перевода на должность научного сотрудника - беспрецедентный для института случай. Но к тому времени Оля уже охладела к академической суете, родила второго и ушла в свободное плавание.
Репутация Оли Салтыковой была известна всем. На кафедре передавали за верное, что во время церемонии посвящения в студенты, проходившей в том самом ДК, где располагался краеведческий музей, она игриво обнажилась, показав телеса. Правдивость этой истории ни у кого не вызывала сомнения, хотя Киреев подозревал, что раздевание произошло не в ДК, а в клубе, куда после церемонии переместилась молодёжь.
А ещё на неформальном студенческом сайте, где можно было оставлять отзывы о преподавателях, долгое время висело совершенно неподражаемое обращение к Олиной матери: "уважаемая лидия васильевна вы меня заколибали и задолбали. может быть я и лентяйка. ветренная. но не да какой степени как ваша порядочная дочь Оля. Вы ЛУЧШЕ БЫ СВОЮ энергию на неё потратили бы и её воспитали бы. А то она у вас дешёвая давалка. а меня воспитывать не надо. я свою меру знаю. диплом напишу и институт завершу и своё человеческое лицо не потеряю. пока преставляться не хочу. но в июне или августе может быть и преставлюсь. Хотя вижу ВАС И БЕЗ МЕНЯ мои одногрупники не долюбливают. вы сами виноваты! Простите за резкост. но видно без этого до вас достучатся не возможно! студентка гр. пр-06".
Киреев втайне полагал, что этот опус написал Джибраев - слишком узнаваем был стиль непокорного историка.
И вот теперь поклонница хамбо-ламы столкнула Киреева нос к носу со своей неописуемой дочурой. Столкнула, конечно, не случайно - Киреев просёк это мгновенно. Отступать было поздно, и он принял бой.
– Мама не смогла быть. Попросила меня, - протараторила Оля, как всегда, громким голосом.
"Совсем печально", - подумал Киреев, проходя в комнату.
Квартира Салтыковой оказалась совсем не такой, как он себе воображал. Кругом стояли фигурки китайских и индийских божков (пластиковая подделка, конечно), позвякивали металлические трубочки с прицепленными к ним символами инь и ян на круглых дощечках, висел большой глянцевый календарь со знаками зодиака, а на книжной полке, среди всякой эзотерической белиберды, Киреев заметил коробку с ароматическими палочками. Ни дать, ни взять - прибежище хиппи, приют подпольного неформала.