На ночевку встали у Малого Дёса, на базе, подсказанной встреченными рыбаками. Миннахматов, сердитый на русских, что вовремя не подали сигнал к повороту, отчитал Киреева - чего тот без толку ходит и фотографирует? Киреев понял, что фактически Егор хочет обозвать его хипстером, но не знает этого слова.

– А чего ты от меня хочешь?
– возразил он.
– Я же - сын каменных джунглей, руками делать ничего не умею, разве что ложку ко рту поднести. Но всегда готов предложить свою неквалифицированную рабочую силу. Ты только скажи, что сделать. Но учти - ни приготовить пожрать, ни связать узел я не смогу.

– Я тобой командовать не собираюсь. Сам должен понимать, что делать, - ответил Миннахматов.

В итоге они добавили друг друга в игнор и за весь вечер не обмолвились более ни единым словом.

И.о. завкафедрой, не зная, на ком бы ещё сорвать злость, накинулся на Сырбу - зачем тот кричал, чтобы плыли дальше? Вот и приплыли, чуть не потонули.

Сырба не стал пререкаться, а вместо этого рассказал за ужином историю.

Жила у них в Ылламахе женщина (эвенка, - твёрдо подчеркнул Сырба). И сменила она несколько мужей. Первый муж пропал у неё бесследно. Искали его, да не нашли, и вышла она за второго. И вот как-то раз двое местных жителей зашли к ней в гости, а она ногу от бездыханного тела отпиливает. Смотрят они на это широко раскрытыми глазами, а она хвать якутский нож, и на них! Они в дверь; тот, что похудее, выскочил, а второй, потолще, замешкался, и пырнула она его ножом по самую рукоять. Нож вошел точно в зад. Парень выскочил, и убежал. Потом оказалось, что не было у него никаких повреждений, даже царапины, остался только разрез на штанах. С тех пор его дразнили пидором, потому что не видели иных причин, с чего это якутский нож поместился ему в прямой кишке. В общем, второго мужа она заколола - насчитали на теле больше сотни ран. А на суде она только об одном спрашивала: "Почему у него из живота кровь-то не шла, когда я ему живот ножом била-била?". Отсидела в колонии, вышла. Сейчас, вроде, с третьим живет, а может, уже и нет.

Миннахматов, выслушав это, позеленел и ушёл спать.

На следующий день Егор остыл, а когда достигли устья Джелтулаха, даже заулыбался. Генка со своей стороны не преминул заметить, что Джелтулах - это, конечно, река Жёлтая, просто переименованная на якутский лад - "а так-то тут русы жили".

Но вскоре им стало не до этого. Разверзлись хляби небесные, и пошёл такой ливень, что рядом с ним меркло даже купание в тимптонской воде. Киреев вымок насквозь, сжался в комочек и оцепенел от холода. Казалось, он был центром Вселенной, состоящей целиком из воды. Этот ад продолжался целый час, а когда всё затихло, взору сплавщиков открылся широкий и спокойный Тимптон. Пошли обжитые места.

В устье Тимптона их встретили два пришвартованных пароходика - оба под названием "Путейский". Молодежь с посудин, узнав, что сплавщики идут от самого Чульмана, восторженно завыла: "Ууу, вот бы и нам так", но её тут же оборвал какой-то начальственный голос, посоветовавший думать о работе.

– Может, до Томмота нас подкинете?
– на всякий случай спросил Миннахматов.

Но увы, в Томмот они не собирались.

По идее, сюда на моторке должен был прибыть брат Егора. Но они пришли с опережением графика на сутки. Куковать на берегу никому не хотелось, однако ж пришлось. Киреев сгоряча предложил самим двинуться вверх по Алдану, но эту идею сразу откинули, едва вошли в Алдан. Течение было такое сильное, что последние сто метров до сплавщицкой избы пришлось тянуть лодки за собой.

Добравшись до избы, заново упаковали вещи и установили на берегу сырбинское весло с прицепленным к нему мусорным мешком вместо знамени.

Моторка ожидалась вечером следующего дня. До того времени Киреев шлялся по берегу, гулял в лесу, валялся на нарах, сидел на седушке от компьютерного кресла, которое кому-то пришло в голову притащить в избу. Оставалось только биться башкой о бревенчатую стену. Сырба пытался удить рыбу. Егор и Генка махали всем проходящим судам, но оттуда не обращали на них никакого внимания. Скоро их остервенелые прыжки стали напоминать шаманские пляски - не хватало только костра и бубнов.

Избавление пришло точно по расписанию. В моторке, однако, сидел не брат Миннахматова, а его коллега с работы по имени Евгений - русский мужик средних лет.

– Ну что, заждались, хе-хе?
– приветствовал он высыпавших на берег сплавщиков.
– Грузитесь.

Те уложили вещи. Евгений запрыгнул в моторку, начал отворачивать крышку у стоящей на дне десятилитровой ёмкости, чтобы перелить бензин, и вдруг яростно заругался. Словарный запас у него был не ахти какой, зато экспрессия - будь здоров.

– Не то взял...
– объяснил он, с досадой ударяя кулаком по борту лодки.
– У нас же две этих хреновины... Одна - с маслом, другая - с бензином...

В общем, бензин остался в Томмоте (понятное дело, во всём был виноват брат Миннахматова).

– И что делать?
– спросил Егор.

– Проплывём, сколько сможем, - развел руками Евгений, прихлебнув из полуторалитровой бутылки воды "Новотроицкая".

Смогли только сорок минут. Когда движок заглох, высадились на берег и стали думать, что делать дальше. Ждать теперь было некого и на попутку тоже надежды было мало: восемь вечера - совсем не час пик для Алдана.

Оставалось впрячься в лямку и по-бурлацки волочь моторку против течения. Так и поступили. Тащили все по очереди, кроме Сырбы, который стоял на носу и отталкивался шестом от берега. Евгений тоже увильнул от своих обязанностей. Он вообще предался черной меланхолии, и, отхлебывая от бутылки "Новотроицкой", погружался всё глубже в недра моторки, бубня оттуда: "Да бросьте вы эту баржу".

Вскоре достигли заводи, окруженной густыми зарослями. Кусты были плотными, веревка то и дело цеплялась за ветви и норовила замотаться. Бурлаки решили перекурить. Генка попросил у лежащего пластом на дне моторки Евгения бутылку "Новотроицкой", тот нехотя передал. Генка глотнул и закашлялся - внутри был едва разведённый спирт. Сплавщики быстро сориентировались и пустили бутылку по кругу (все, кроме Генки), после чего продолжили скорбный путь по реке, волоча за собой лодку.