– Ты чего, Арсентий, совсем с ума сошёл?!
– закричал Миша, отряхивая голову.

– Мишань, это ты, что-ли?
– просипел старик. Он вышел из тени, словно леший из

бурелома.

Будучи в прошлом уважаемым учителем русского языка, Арсентий едва ли сохранил черты интеллигентного человека: не мытые годами волосы цвета болотной тины слиплись в твёрдые локоны, которые обрамляли его морщинистое, словно печёное яблоко, лицо. Вся деревня делилась с ним одеждой, поэтому внешне вид он имел сносный. Если не считать чёрных ногтей на болезненно-желтоватых руках, из под которых можно было добывать песчаник в промышленных масштабах.

– Ты извини меня, старого, - произнёс Арсентий так, словно выдавил воздух силой.
– Совсем я из ума выжил.

– Оно и видно, - проворчал Миша, поднявшись.
– Чего у тебя случилось-то? Светка тебя обидела?

Старик прошаркал к одному из непрозрачных окон и выглянул в крохотную щёлку.

– Нет. Ходют тут всякие, понимаешь, - заговорщицки прошептал он.
– По ночам.

– Кто?
– Миша достал розовый блокнот. В тёмно-коричневом интерьере он засиял,

словно звезда на небе.

– Не знаю, - Арсентий вздёрнул густые брови.
– Знал бы - поймал бы да как дал по

башке.

Подойдя к столу, на котором лежали заготовки для корзинок - Арсентий плёл их на продажу, - он взял с него листок и протянул Мише.

– Слышу вчера, шуршит кто-то под дверью. Выхожу и тут вдруг вспышка яркая - Ба- бах!

Миша взял в руки листок, который оказался мгновенной фотографией 'Полароид'. На ней был изображён Арсентий, хмуро смотрящий вдаль. Угол снимка находился чуть ниже, что придавало старику вид как минимум полководца, а то и вовсе фельдмаршала.

– И тишина, - протянул он натужно.
– Ну я посмотрел немного, покричал, да спать пошол, а наутро вот это кто-то под дверь бросил.

Миша записал в блокнот:

4. Кто-то сфотографировал Арсентия.

И, подумав секунду, добавил - 'Зачем?'

– Я возьму?
– спросил он, кладя фотографию в карман.

– Чого ж нет, Мишань? Забирай.

– Слышал про убийство в доме культуры?

– Слыхал, - кряхтя, Арсентий присел на стул середины прошлого века, один из трёх

предметов мебели в его доме.
– Клавкина дочка. Нехорошо получилось. Ой, нехорошо.

– Знаешь Клавдию Семёновну?
– спросил Миша.

– Роботали вместе в школе, - утвердительно сказал Арсентий.
– Довно дело было.

Старая змея.

Миша поднял глаза с блокнота, чтобы посмотреть на Арсентия. Тот обратился в свой загадочный внутренний мир, уставившись пустым взглядом в стену за его спиной.

– А чего она тебе сделала?

– Не помню я, Мишань, - пожаловался старик.
– Болезнь у меня, какого-то англичанина.

Хорошо хоть тебя узнаю пока ещё.

Миша хмыкнул и сделал пометку.

– У тебя выпить чего есть, а?
– с надеждой просипел Арсентий, как только Миша захлопнул блокнот.

– Да я не пью особо-то, - соврал тот.
– Сам знаешь.

– Понятно, понятно. Может тогда хоть корзинку купишь? Ручная робота.

8

Дом номер один принадлежал старухе Лизе. Она жила в одиночестве, если не считать коровы. Её она держала в сарае зимой, а летом сдавала в совхоз. Наши с Сергеем следы к её крыльцу были первыми за день, а может быть и за неделю. Пробравшись через крутой снежный холм у дороги, мы ступили на обледенелые доски перед дверью. Сергей занёс кулак, чтобы постучать. Я перекинул тяжёлую сумку через плечо.

– Подожди!

– Что?
– удивился он.

– А вдруг там что-то ужасное написано?

– Где?

– В письме.

– Ну и что?
– Сергей вскинул брови.

Я задумался и пожал плечами. Сергей вновь занёс руку.

– Стой!

– Ну что?

– А кто передаст письмо?

– Да какая разница?

– Не знаю.
– неуверенно сказал я.

– Ну ладно.

Он вздохнул и протянул кулак. Я протянул свой. 'Цу-е-фа!' - отсчитали мы. Сергей остался с камнем, а я выкинул ножницы.

– Чёрт!

– Всё?
– язвительно спросил Сергей.

Я не ответил. Он постучал в дверь, ответившую сухим треском. Ничего не произошло. Тогда он пнул её и крикнул: 'Лиза! Открывай!' Не смотря на то, что никто в нашей деревне дверей не запирал, вломиться к кому-то просто так считалось дурным тоном. Через минуту послышался скрип петель в коридоре и глухие шаги.

– Мальчишки, вы чого?
– удивилась Лиза, глядя на нас снизу вверх прищуренным взглядом через широкую щель.
– Дуську к вечеру доить буду.