Все спешили по своим делам, и никому не было дело до побледневшего худощавого юноши, босиком стоящего на стопке ящиков. Тяжело вздымающаяся грудь его была едва прикрыта обрывками посеревшей рубашки. Глаза поблекли.

Последний раз оглянув толпу, Ганс опустил руки. Эти люди, минуту назад жившие единым разумом, единой душой, расходились. И медленно стирались в их памяти секунды пережитого счастья.

Ноги юноши ослабли и подкосились. Взгляд не задерживался ни на чем. Что-то тяжелое неумолимо оттягивало правый карман вниз, к земле.

Дрожащими пальцами Ганс вынул револьвер и, закрыв глаза, приставил его к виску.

«Прости, что я не справился. Прости, что не смог. Не сумел… Не выполнил…» – повторял Ганс, беззвучно шевеля губами.

Резкий хлопок разрезал воздух. Последние обрывки неба, людей, голосов мелькнули перед сознанием юноши. Бесчувственное тело с грохотом повалилось со стопки ящиков, но продолжало бережно прикрывать руками от сыплющихся сверху щепок единственную святыню, которую он сумел пронести через жизнь – скрипку.

Раскинув руки в стороны и устремив застывший взгляд полураскрытых глаз в небо, Ганс навеки покинул мир. Пульсирующая алая струйка крови, стекавшая от его виска, окрашивала землю вокруг него.

– Ганс!!! Ганс Люсьен!!! – вдруг раздалось совсем рядом.

Проталкиваясь через толпу к медленно холодеющему телу, спешил маленький мальчик лет десяти от роду. Упав на колени перед Гансом, он судорожно тряс его за плечи, надеясь разбудить, привести в чувства… Слезы ручьями стекали по его щекам.

– Ганс! Ганс! Вы обещали помогать мне… Вы сказали тогда, чтобы я нашел вас, где бы вы ни были… Ганс! Прошу… Ганс, это я, Кристоф Бернар… Вы слышите? Это я…

Но Ганс не слышал его. Он был уже далеко от этой площади, в краю вечности, где не мог более внимать голосам земли…

– Господин! Послушайте, это тело надо убрать, – прошептала пожилая женщина, поправляя седую прядь в прическе.

– Что вам угодно, фрау Бельтер? – ответил полисмен.

– Там какой-то нищий… оборванец, – подытожила она, – застрелился. Нужно убрать тело.

Полисмен понимающе кивнул. Для него подобные случаи, однако, не были большой редкостью.

Мальчик, которого тщетно пытались оттащить от Ганса, обнял мертвого и продолжал что-то шептать, будто бы разговаривая с ним.

– Да застрелился он! Умер! – раздался недовольный голос в толпе.

– Я сохраню её ради вас, и продолжу то, что не смогли закончить вы, Ганс, – прошептал мальчик, осторожно вынул из окоченелых пальцев юноши скрипку, прижал её к груди и бросился бежать, ловко прошмыгивая под ногами прохожих.

====== Эпилог ======

Чердак освещался маленьким, тусклым огарком свечи. Сгорбившись рядом с печной трубой, время от времени утирая слезы, маленький мальчик перечитывал ровные строчки, написанные твердой и стремительной рукой. И с каждой строчкой открывалась ему новая тайна Черноглазого Дьявола, маэстро, гениального скрипача. Рядом с ним на полу лежала скрипка – единственное, что осталось от умершего Ганса Люсьена Сотрэля.

Отложив листок в сторону, мальчик прижал скрипку к сердцу и громко воскликнул:

– Я продолжу ваше дело, я сыграю все то, что таится в душе человеческой! Я пронесу её через года, сохранив её чистую, превозданную красоту! Я поведаю всем, все узнают вашу историю! И они поймут!..

Он заплакал.

Печальная история скрипача разносилась по всему миру. Сотни людей пересказывали, переписывали её, дополняя подробностями и ложью. Но, подобно тому, как Иоганн Люсьен Сотрэль пронес свою душу чистой и открытой до конца дней, так и история эта после его смерти сохранила правдивость.

Он был похоронен на перекрестке, под большим раскидистым дубом. Небольшой холм, служивший изголовьем его последнего ложа, каждое лето расцветал бурными красками, а осенью опавшая листва золотила могилу скрипача.

Говорят, что иногда в этом месте слышалась музыка. И люди зачарованно останавливались, пытаясь уловить загадочные звуки. Но, может, это было лишь стрекотание кузнечиков, или ветер так шумел в листве.

Может, это было дыхание природы, а может, душа, продолжавшая свой путь в другом мире.