Тихий городок так и не запечатлелся в памяти чем-то отличительным, особенным. Ганс только с улыбкой вспоминал, как на одном из концертов совсем юная, лет шести-семи, барышня, услышав, как мелодия из настороженно-тихого звучания переходит в колоссальнейшее, мощнейшее крещендо, а затем резко обрывается, от неожиданности громко воскликнула: «Ой!», а затем, смутившись, уткнулась в рукав материнского платья и заплакала. После того, как юноша доиграл произведение, он спустился в зал со сцены и вручил один из подаренных ему букетов той самой барышне, чем вызвал бесконечную радость и гордость последней, а также такую же бесконечную зависть других дам.

Следующим городом в маршруте была Прага.

Вспомнив об этом городе, юноша невольно поморщился и натянул спустившееся одеяло на плечи. Наверное, из всех городов, которые довелось посетить Гансу, с этим – изящным, очаровательным, поистине жемчужной Европы – было связано одно из самых ужасных воспоминаний поездки.

Была уже глубокая осень. С каждым днем становилось все холоднее и холоднее. Прага встретила путников порывистым ледяным ветром и дождем вперемешку со снегом. Замерзшие и усталые, они с трудом нашли извозчика и насилу добрались до ночлежки.

На следующее утро картина кардинально поменялась – вместо дождя, смешанного со снежными хлопьями, поднялся холодный пронизывающий ветер. Обойдя половину города по обледеневшим тротуарам, компаньоны договорились насчет концерта в одном единственном зале Сословного театра, да и то с условием, что гастролеры самостоятельно развесят по городу афиши.

Настроение Ришаля было безнадежно испорчено. Неверной рукой дописав в напечатанных ещё в Париже афишах дату и время спектаклей, подозвав Ганса, пешком режиссер отправился выполнять недостойную его работу.

Когда последняя афиша заняла свое место, Ришаль облегченно вздохнул.

– Теперь надо плотно поужинать и немного отдохнуть, – сказал Ришаль, весело блеснув глазами.

Зайдя в первую попавшуюся забегаловку, компаньоны отужинали, а затем Ришаль, взяв Ганса под руку, повел его куда-то.

– О, moncher, – говорил Ришаль, – заведение, в которое мы направляемся, поистине стоит настоящего мужчины. О, это обитель трех граций, мир наслаждения, прелести и любви!

Чем дальше Ришаль описывал все прелести некоего места, куда они направлялись, тем тщательнее Ганс запоминал, куда и когда они поворачивали, пытался прочитывать названия улиц и номера домов. Они перешли по небольшому мосту с коваными перилами, затем повернули налево, спустились по наклонной мостовой и свернули под арку. Вечерние сумерки уже окутали город, и в темноте среди окружающего желтоватого масляного света Ганс явно увидел один фонарь, выполненный из красного стекла. Ришаль взял юношу под локоть и указал ему на небольшую дверь, ведущую, очевидно, в подвальное помещение. Разглядывая необычный фонарь с изящной ножкой, Ганс перестал смотреть под ноги и запнулся за что-то.

– Осторожнее, мосье! – сказал Ришаль, придерживая юношу за плечо.

Ганс оглянулся. В мостовую был вделан небольшой камень в виде сердца. Камень этот выступал немного над остальными. За него-то и зацепился ногой юноша.

Спустившись по ступенькам к двери, Ришаль стукнул несколько раз дверным молоточком. За дверью послышались легкие шаги и женский смех, и через пару секунд она отворилась.

Подозвав Ганса рукой, Ришаль шагнул в приглушенный свет, хлынувший в образовавшуюся щель на улицу. Юноша последовал за ним.

Как только Ганс вошел в комнату, ему в нос тут же ударил резкий запах дамских духов, свечей, вина… Дав глазам пару секунд, чтобы привыкнуть к новой обстановке, юноша оглядел помещение. Просторная комната с невысоким потолком. У одной из стен располагался небольшой камин, а против него было установлено несколько диванов. По всему помещению расположены были деревянные колонны, очевидно, поддерживающие потолок. Окна были очень маленькими и находились под самым потолком, что ярко напомнило юноше о его каморке в провинциальном театре. Но, пожалуй, самым главным украшением этой комнаты было несколько прелестных, симпатичных дам, расположившихся на диванах и у колонн. Дамы о чем-то переговаривались, шутили, звонко смеялись. Когда открылась дверь, и Ришаль вошел в помещение, они на секунду притихли, после чего возобновили оживленную беседу, не обращая внимания на пришедших.

Над дверью тихонечко позванивали колокольчики. Через пару секунд послышались легкие быстрые шаги. Юноша поглядел на ведущую на второй этаж лестницу у противоположной стены, где мелькнул женский силуэт.

Появившаяся дама была одета куда скромнее расположившихся на диванах. Темно-синее платье до пола украшалось лишь тонкой линией кружева, пущенной по поясу и высокому воротнку-стойке.

– Bonjour, мосье! – поздоровалась женщина.

– Bonjour, madam, – ответил Ришаль и тут же отвел женщину в сторонку.

Молоденькие дамы, расположившиеся группкой на диванах, изредка бросали скользящие взгляды на вошедших, чему-то улыбались и продолжали оживленную беседу. Прислушавшись, Ганс понял, что разговаривают на незнакомом ему языке. Поймав очередной взгляд кудрявой черноволосой дамы, Ганс отчего-то смутился. Сконфуженно стоя у входной двери, юноша ожидал, чем же закончится беседа Ришаля с дамой в почти черном платье. Режиссер кивнул на черноволосую даму, которая продолжала бросать взгляды на юношу и улыбаться, затем вынул из кармана деньги и протянул их женщине в темном платье.