Затем он размышлял о вечном: жизни, смерти и праве человека на них. Может ли один отдельно взятый человек решать, кому оставаться на земле, а кому умирать? И вообще, что значит смерть? Юноша ни один раз видел, как уходят люди из жизни. Видел тень обреченности и страдания на лицах, видел… улыбку? В чем была роль человека при жизни? И что оставалось после смерти? Убийство – смертный грех, или возможно оправдать его?

Ряд бессмысленных вопросов, ответить на которые не представлялось возможным.

Ганс не помнил, на каком именно моменте размышлений он перешел в царство Морфея, но утром проснулся с твердым намерением бросить работу и уехать в деревню.И это намерение было единственным результатом внутренней работы юноши, потому что он не мог сейчас разобраться в своих чувствах и несвязных обрывках мыслей. Ему беспрестанно казалось, что ответ где-то совсем рядом, но, тем не менее,чего-то очень важного, существенного не хватало Гансу, чтобы поймать кончик невидимой нити этой тайны.

Некоторое время, прохаживаясь мерными шагами по комнате, он ждал. Вот, наконец, раздался знакомый глухой стук в дверь. Юноша открыл. На пороге стоял чем-то очень обрадованный Ришаль.

– Мой друг, у нас есть время на репетицию перед концертом. Я узнал, что более половины билетов уже проданы, и это весьма и весьма неплохо, – сказал Ришаль.

Ганс настороженно следил за режиссером, слегка напрягая мышцы, когда Ришаль упирал руки в бока.

Мишель расписывал все прелести сегодняшнего выступления, перспективы и прочее, а когда заметил недоверчивый взгляд юноши, тоже насторожился и замолчал.

Эта пауза продолжалась некоторое время, после чего Ганс, не спуская взгляда со своего наставника, прошел до стола, взял перо с бумагой и начал писать.

Сегодня юноша уже не чувствовал страха – осталась лишь ненависть и презрение. Стараясь выражать свои мысли предельно кратко и ясно, Ганс протянул исписанный листочек Ришалю. Чем дальше режиссер читал, тем мрачнее становился его вид, а часто бросаемые на юношу взгляды стали злобными.

– Ты никуда не поедешь, – сказал Ришаль спокойно, – мы только начали тур. Сегодня первый концерт.

Ганс взял другой лист бумаги и крупно написал: «Я уезжаю».

В этот момент какая-то звериная злоба мелькнула в масленых глазах режиссера. Ганс привстал со стула. В это мгновение Ришаль бросился к нему и схватил за горло. Стул с грохотом упал на пол. Ганс был много выше Ришаля, но это не помешало режиссеру, вытянув руку вверх, чуть-чуть приподнять его над полом.

Эта неожиданная ловкость и сила неуклюжего толстого режиссера каким-то непонятным образом действовали на юношу. Он не мог ни пытаться вырваться, ни даже просто шевелиться.

– Ты никуда не поедешь, потому что у нас запланирован тур, – сказал Ришаль.

Ганс задыхался. Шею пронзила боль. Юноша чувствовал, как руки начинают неметь.

Вдруг пальцы Ришаля разжались так же неожиданно, как и оказались на шее юноши. Ганс упал на колени и, глубоко и тяжело вдыхая воздух, закашлялся.

– Через пятнадцать минут жду с инструментом внизу, – весело улыбнулся Ришаль и ушел.

Юноша потер шею, все ещё продолжая с хрипом втягивать воздух. В груди и горле сильно жгло. Поднявшись и расправив перед зеркалом вороник рубашки так, чтобы не видно было небольших кровоподтеков и синяков, оставшихся от пальцев, юноша взял инструмент и направился вниз.

Тогда его впервые посетила эта мысль…

Всего в Мюнхене они пробыли две недели, за которые успели дать три концерта и посетить два частных приема, где Ганс сыграл по нескольку самых виртуозных произведений. Несмотря на малую вероятность полного успеха, выступления в Мюнхене принесли значительную прибыль.

Ганс, умевший очаровывать людей своей открытой улыбкой и ясными глазами, познакомился с несколькими немецкими музыкантами и скрипичными мастерами, а также получил приглашения от некоторых знатных особ на празднества, которые, к сожалению, не смог посетить.

Слава «Черноглазого Дьявола», как прозвали юношу за темно-карий цвет глаз и необыкновенное, мастерское исполнение пьес на скрипке, разнеслась не только по Мюнхену. Благодарные слушатели сохраняли и рассылали программки выступлений своим родственникам и знакомым, жившим за пределами города, и даже за пределами страны. Все существо юноши мгновенно стало оплетаться самыми невероятными легендами и сказками. Девушки, томно вздыхая, сотни раз пересказывали своим подругам небылицы о несчастном, немом юноше-музыканте, с каждым рассказом придумывая от себя больше и больше подробностей. Безродный скрипач в уме каждой из них становился романтическим героем, каждая в тайне надеялась, что именно ей откроется пугающий секрет дьявольского таланта черноглазого, что именно она станет его возлюбленной. Притягательный, но вместе с тем вселяющий страх образ приезжего скрипача был подобен яркому свету для мотылька – такой же невыразимо нужный и желаемый, но опасный, недосягаемый, смертоносный.

Несмотря на радушие, окружившее компаньонов, а в особенности юношу-музыканта, Ганс и его наставник покинули Мюнхен сразу после третьего, завершающего, концерта.

По пути в Эрфурт гастролеры дали ещё один небольшой концерт прямо под открытым небом (благо день выдался теплый и солнечный), после чего продолжили свой основной маршрут турне.

Эрфурт показался юноше милым, тихим городком, где встретили зрители, заочно знакомые с его талантом. Это был небольшой рабочий городок, но тем уютнее и приветливее казался он приезжим.