Ганс невольно наклонился, пытаясь как можно дольше не упускать ратушу из вида.

– Нравится? – спросил Ришаль и, дождавшись утвердительного кивка юноши, продолжил, – сходим сюда сразу после того, как договоримся о концертах.

Спустя некоторое время кэб остановился у многоэтажного красноватого здания с небольшой статуей всадника, расположившейся перед главным входом. Отсчитав положенную сумму извозчику, Ришаль, придерживая юношу за плечо, направился к входу.

Юноша первый раз бывал в отеле. Он, конечно, уже имел представление, что есть эта загадочная гостиница, но ни разу не видел её воочию.

Пройдя утомительную процедуру оформления в качестве постояльцев, компаньоны, сопровождаемые особого рода лакеем, проследовали в свои комнаты, которые находились почти под самой крышей.

Когда все вопросы по проживанию были улажены, а вещи разобраны, Ришаль, оставив Ганса отдыхать после долгой, тяжелой поездки, ушел, чтобы отправить телеграмму своему мюнхенскому коллеге.

Оставшись один, Ганс ещё раз оглядел свою комнату, потушил свечи и, встав напротив окна, принялся изучать окружавшие его улочки. Уже совсем стемнело, а тусклый свет фонарей не позволял глазу уловить полную картину улиц, магазинчиков, парков… Зевнув несколько раз, юноша потянулся и, разглядывая в темноте очертания предметов, добрался до кровати, где тут же забылся крепким сном.

Юноша очнулся оттого, что явственно слышал громкий ритмичный стук. Быстро скинув ноги с кровати и приведя себя в подобающий вид, Ганс открыл входную дверь.

– Мальчик мой, просыпайся, нас ждут великие свершения! – воскликнул Ришаль, появившийся на пороге.

Режиссер оглядел юношу с ног до головы и добавил:

– Я вижу, ты уже готов! Прелестно! Тогда выходим прямо сейчас. Я думаю, тебе бы следовало взять с собой скрипку – вдруг возникнут небольшие осложнения…

С этими словами Ришаль распахнул накинутый поверх фрака плащ, вынул часы и поглядел на время.

– Мы как раз успеем к началу репетиций, – сказал он.

Юноша, последовав совету наставника, накинул плащ и взял со стола скрипку. Пальцы крепко сжались на знакомой до боли ручке футляра.

Выбравшись из гостиницы, Ришаль повел Ганса через парк, находящийся по правую руку. По узким тропинкам, вымощенным камнем так идеально, что не было видно просветов между отдельными фрагментами полотна дорожки, прогуливались с детьми немецкие фрау. От главной аллеи в разные стороны симметрично расходились дорожки поменьше. Внимательно запоминая их расположение, Ганс предположил, что, вероятнее всего, если взглянуть на парк сверху, то можно увидеть сложную геометрическую фигуру, прорезающуюся среди парковой зелени. Выйдя за пределы территории зеленых насаждений, обнесенной по всему периметру кованым заборчиком, с противоположной стороны, Ришаль свернул на неширокую улочку, уходящую под небольшим уклоном вниз. Юноша последовал за своим проводником, попутно рассматривая плотно жавшиеся друг к другу, сдержанно, почти аскетично, оформленные домики.

Пройдя до перекрестка, компаньоны повернули налево и через пару минут ходьбы оказались на просторной площади, посреди которой красовалась статуя мужчины с поднятой правой рукой, стоящая на высоком постаменте. Ганс не знал, кому была посвящена эта скульптура и обратился было к Ришалю с письменной просьбой разъяснений, но режиссер лишь махнул рукой, сказав, что это Максимилиан I Иосиф и что до него очередь дойдет позже.

Само здание театра поражало своей величественностью и огромными размерами. Встречавшая гостей колоннада и барельефы на фасадах были выполнены в греческом стиле. Национальный театр Мюнхена мало напомнил Гансу то, что он видел в Париже.

Войдя внутрь здания, юноша подивился аккуратности, с которой был оформлен театр. Ришаль, очевидно знавший наверняка, куда им следовало идти, провел Ганса через холл к лестнице, после чего, пройдя небольшой коридор, они оказались в зрительном зале.

– Guten morgen, Бромберг! – сказал Ришаль, входя в залу.

Высокий, худощавый, со скудными остатками седых волос на голове мужчина, до сего момента объяснявший что-то одному из актеров, обернулся. Прищурив подслеповатые глаза он, наконец, разглядел силуэт Ришаля и его спутника и, резко раскинув руки в стороны, скрипучим голосом крикнул:

– Мосье Ришаль! Сколько лет, сколько зим!

Ришаль, последовав примеру немецкого коллеги, раскинул руки в стороны и поспешил ему навстречу. Крепко обнявшись и похлопав друг друга по спине, мужчины разошлись на пару шагов. Ганс бесшумной поступью приблизился к ним.

– Безумно рад встрече! – сказал Ришаль, – Телеграмму мою получил, мосье?

– Да, вчера ещё вечером… – сказал Бромберг.

– М-м-м, – Ришаль сделал короткий кивок в сторону Ганса.

– О-о-о, мосье Сотрэль? – спросил Бромберг, протягивая Гансу руку, – Рад с вами познакомиться!

Ганс пожал протянутую руку, сдержано улыбнувшись.

– Начальство у себя? – спросил Ришаль немного приглушенным голосом.

– Угу, – кивнул Бромберг, – Всю неделю рвет и мечет – последняя постановка, знаете ли, не имела особого успеха у публики. Билеты расходятся плохо. Недельное расписание пришлось перестраивать… А нам – вспоминать старые постановки…

– Это ужасно, moncher, – сказал Ришаль.

Бромберг разговаривал на чистом немецком языке, изредка употребляя слово «мосье», видно, чтобы выказать Ришалю этим особое уважение, поэтому Ганс без затруднений понимал его речь. А вот Ришаль наоборот, с трудом говорил на немецком, постоянно перебиваясь на родной – французский язык.