– Понравилось?

– Да, серьезно.

– Говна не посоветую! Расскажи, что именно.

Он думает-думает, а потом с радостной хитрецой выдает:

– Рассказывай! Рассказывай! Чего же тут рассказывать?! Хули ты мне, сука, плешь разъедаешь?! Могу ведь и тебя пощекотить!

– Интеллектуальненько!
– рассмеялся я.

– И первый мне понравился - про носки.
– брат вернулся к суровой насупленности.

– Да там все хороши.

– Ага.

Я разложил в парилке сушиться вещи. Дождь за окном все молотил. Брат дальше лежал, так и не одевшись, а потом и вовсе уснул. Я же - вышел на веранду, открыл настежь дверь, впустив растворенную в воздухе благость. И сел за стол.

Вечером брату надо было уезжать. Он собрался и, меся грязь, мы двинули на станцию. Мне - в резиновых сапогах - все равно (а вообще - ничего видок: патлы, дедова брезентуха и эти самые сапоги в завершении шорт), а вот стремящийся на паровоз науки студент скачет матерящимся козлом.

Не доходя магазина, видим пару - держатся за руки, хихикают; мы идем чуть позади; и вот рядом с ними равняется убитый "степвагн", из окна выглядывает лысый голый по пояс мужик и сипит:

– ...как приятно, что возвращается эта тесная связь мужчины и женщины... такая... такая...
– он отпускает руль и, высунувшись в окно, трет щепоти пальцев в муках слова.

– Чистая?
– пробует паренек.

– Да, точно, чистая! Чистая связь, понимаете? Не в каком-то там смысле... А что за ручку идете и без всякого там пивка!.. Не потеряйте друг друга!..
– и уезжает, однако вскоре тормозит у магазина.

Мы входим внутрь. Пара - тоже. Брат берет тархун. Мужик - водку и хлеб. На улице он вновь обращается к своим новым знакомым:

– Ребята, вы же интернетом владеете? Великую Тартарию знаете?.. Обязательно посмотрите! Нет никакой России. Была Великая Тартария. Ты, - он указывает пальцем на парня, - русский тартарин. Я - чечен-тартарин. Узбеки и все эти - шелуха... Не было никакого Татарского иго. Не было Великой Римской империи. А что самое интересное - Великая стена: там бойницы направлены в сторону Китая, это мы защищались от супостата!.. Нам не дано до конца это раскопать, вы - молодые, вы сможете. И тогда начнется Четвертая Мировая война. Меня Анатолий зовут. Можете просто - Семеныч... Никакой там не дядя, не тетя - просто Семеныч... Мы взрослые люди - вам девятнадцать, мне - сорок два, какая разница?..

А мы все топаем вниз и уже ничего не слышно. Озеро покрылось дымкой, утки спрятались в камыши. На станции брат покупает билет, возвращаемся на перрон. Народу почти нет. Я всматриваюсь в полосу вырубленной под ЛЭП тайги, едва различимую вдалеке, вспоминаю былое. Чуть правее из зеленой стены выглядывает труба Лесхоза.

Подходит электричка, брат запрыгивает внутрь и, когда закрываются двери, демонстрирует в окно тамбура, широко улыбаясь, средний палец. Смеюсь...

Стук колес, пронесшись по округе эхом, стих, уйдя за свистом рельсов. Пути опустели. Я выдыхаю, еще раз оглядываю с высоты деревню и бреду обратно, пока небо тем временем теплеет рыже-брусничным пламенем.

***

Следующие несколько дней идут дожди. Ночью - набрасываются ливнями, вспахивают землю, вбивая в нее траву, срывают с деревьев листья, молотят в крыши. Вода даже немного попадает внутрь моей обители, стекая, чуть постукивая, по внешней стороне трубы.

Утром же всегда стоит безветренная тишина. Робко покидают свои укрытия птицы, заявляющие о своем присутствии больше песнями, нежели полетами. Виновато, побитой собакой, показывается солнце, но все же осень уверенными утренниками теперь не позволяет о себе забыть. Одевшись потеплее, можно выйти на улицу. К обеду, крайний срок - к вечеру и до следующего утра вновь набирают обороты отчаянные хляби. И так - по кругу.

В один из дней звонит брат, сообщает, что бабушку из больницы выписали домой. Надо ехать в город.

Этим же вечером выхожу пройтись. Опускаются сумерки, дымятся печки. Вопреки обыкновению, сворачиваю не вниз, к озеру, а налево, к Радиостанции. Пару месяцев назад там начались дорожные работы, с тех пор я в тех краях не появлялся, будучи бессилен перед страхом перемен, по определению не способных принести хоть что-то хорошее. Ведь если ты чего-то не видел, оно равно существует и нет - мышление труса.

Навстречу бежит Рэкс, улыбаясь во всю свою рваную пасть. За ним след в след по тем же лужам трусят две его спутницы. А мне совсем нечего вам дать, ребята. Рэкс - наглая морда - бесцеремонно сует в мои руки голову - чеши давай, не отвлекайся! Потом лихо валится на спину в грязь, подставляя пузо. На его боку снова какая-то рана, в шерсти репей, ветки и листья. Где ты пропадал, бродяга? Ы-ы-ы - улыбается, жулик. А дамы кокетливо семенят рядом, бросая томные и боязливые взгляды в сторону своего покровителя...

Дорога уводит меня дальше, мимо пней - вырубленной в начале лета непроходимой чащи. Сначала сюда приехали серая "калдина" и того же цвета "ауди". Содержимое их салонов о чем-то коротко поговорило, не отходя от машин и размахивая конечностями - лениво, но с потаенным энтузиазмом, растущим из чутья наживы. "Ауди" больше не появлялась, но "калдина" наведывалась регулярно. В один из таких наездов в лесу появились колышки, стволы большинства деревьев были украшены бело-красной лентой, а между крайними у дороги соснами растянулся баннер. Мы с братом жалкими и обреченными попытками пытались воспрепятствовать, но куда там. Теперь - пустошь.