Когда я вышла из его кабинета, Боровой вышел тоже, практически следом. Даже дверь не закрыл, так спешил куда-то. Времени на то, чтобы запереть сейф у него, по идее, тоже не было.

Не думай, я не сразу это сообразила, только минут через двадцать. До этого я молча страдала: жалела себя и проклинала несправедливое человечество. В особенности его отдельных представителей, которые сначала заставляют тебя выходить в неудобное время, потом задабривают диском любимой группы, но в руки не дают… Педанты параноидальные!

Потом мысль промелькнула про незапертый сейф. За ней другая: а что если позаимствовать диск – всего на часочек! – а потом незаметно вернуть на место? Упаковку можно аккуратно распечатать бритвочкой, потом заклеить. А если незаметно не получится, если шеф вернется к себе раньше, то просто положить ему на стол. Утром, когда придет Надежда Павловна мыть полы. Он ведь и не вспомнит завтра, клал диск в сейф или на столе забыл.

Но когда я второй раз шла к директорскому кабинету, я ничего такого, естественно, не планировала. Думала: сначала постучусь. Если Боровой на месте, спрошу о чем-нибудь, если его не окажется – просто загляну…

Постучалась. Не оказалось. Заглянула…

Ноги сами собой подвели меня к сейфу. Рука за диском протянулась. А там на обложке – солистка в новом имидже, и названия песен… такие непривычные!..

Пойми! Я подумала, что умру, если потерплю еще три дня!

(И умерла бы, – согласился я. Как ни странно, эта мысль меня почти не тронула.)

О том, что сотворила, я поняла только в коридоре. За какую-то неполную минуту мир поменял цвета: теперь я уже проклинала себя и молилась, чтобы несправедливое человечество ничего не заметило, а его отдельные представители – в особенности.

Пока раздумывала, вернуть диск прямо сейчас или все-таки через часик, на автопилоте добрела до студии и там в дверях нос к носу столкнулась с Боровым. Он торопился в свой кабинет и этим отрезал мне путь к отступлению. А когда проходил мимо, так странно посмотрел на меня, как будто угол коробки от диска торчал у меня из сумочки или… в общем, как будто что-то было не в порядке.

Но я прошмыгнула мимо, прикрыла за собой дверь и попросила сердце биться не так громко.

Обычно я всегда успокаиваюсь, стоит мне оказаться в студии. Похожу между пультами, посмотрю, что за компакты приготовили к эфиру ассистенты, как мартышка перемеряю все наушники, покручусь немного в любимом кресле – и на душе становится тепло и спокойно. Приходит такое приятное чувство, знаешь, как будто ты наконец дома… Ну, или почти дома.

Однако, сегодня оно так и не пришло. Помешал посторонний мужик, развалившийся в моем кресле. Он сидел перед микрофоном, сильно накренившись на левый бок, и о чем-то с упоением шевелил губами. Не по бумажке, как я сперва подумала, когда в операторской прослушала маленький кусочек передачи, а, похоже, прямо из головы. Наши кресла никогда не скрипят, ты в курсе, каждый понедельник приходит специальный человек и проверяет, чтобы они не скрипели. Но в этот раз, я думаю, мое кресло скрипело – от непривычного веса, от скособоченности и просто от возмущения. Своим скрипом оно призывало моих слушателей, мою прикормленную аудиторию, привыкшую три ночи в неделю проводить с Мариной Циничной и ее «бдениями», к бунту.

Я наблюдала за ним сквозь не пропускающее звук стекло как за диковинным обитателем террариума и думала: почему жизнь устроена так несправедливо?

Вот мне, например, понадобилось почти два года – не скажу мук и страданий, хотя случалось всякое – но два года довольно-таки напряженной работы, чтобы занять определенное место в системе, засветиться, запомниться и собрать свою аудиторию. Потом появляется эта «специально приглашенная звезда», которую я лично никуда не приглашала, и походя, в момент переводит меня в разряд второстепешек.

Я так и подумала: «второстепешек», и сама не вдруг сообразила, насколько удачно подобрала слово. Второстепешка – это не только актриса второстепенных ролей, но еще и пешка, не имеющая шансов когда-нибудь выбиться в ферзи. Она и «в старости пешка».

После таких мыслей себя стало еще жальче, а взгляд на нового коллегу приобрел слегка красноватую окрашенность, должно быть, из-за прилившей к голове крови.

Вот бы и мне так, подумалось. Явиться, например, в дирекцию того же «Ехо Москвы» и объявить с порога: «Я к вам по обмену опытом вместо выбывшего Максима Фрайденталя. Обеспечьте мне, если это не слишком обременительно, лучшее эфирное время. Только я пока не определилась, с девяти утра или с шести вечера. Впрочем, плавающий график передач меня заведомо устроит».

Да, неплохо было бы. Жаль, не каждому это дано.

И снова, как в кабинете директора все произошло как бы само собой. Я не думала ни о чем, просто рука нащупала ручку, повернула, колено подтолкнуло тяжелую дверь… и немое кино стало звуковым. Фрайденталь и не заметил, как я вошла, он лопотал без умолку о чем-то несусветном. О магических техниках, о познании природы через растворение в ней. Дескать мало выпустить из себя волка, нужно еще, чтобы волк позволил тебе войти в него. И все это таким языком – сплошные «ибо», «сей» и «не суть важно». Но складно, признаю, складно. Я бы так не смогла.